–    Только такой мне не хватало! Вот смех! Лучше одному жить! – сморщился Игорь Пав¬лович.

–    Тебе ли ее судить? Небось, сам не луч¬ше! Сколько баб поимел, пока в прокуратуре работал. А она может не столько баловала, сколько брехали о ней. Где эти бабы нынче? Все на погосте. А она живет. Анастасия, какая бы ни была, всю жизнь работала и ни к кому не ходила побираться. Сама себя кормила. И за¬мужем жила много лет. А мужику опозорить бабу ничего не стоит. Оно и тогда так было. Не дала на сто граммов, с головы до ног обсерут. Будто хуже ее во всем свете нет. Коли так, чего жи¬вешь с нею? Значит, устраивает? Зачем лиш¬нее лопочешь?

–    Ты только что говорила другое! – удивил¬ся Бондарев.

–    Это со слов мужика!

–    Оно и мужикам, и бабам верить надо с оглядкой. Да и чего корить человека молодо¬стью, какая давно ушла. В ней у каждого грехов хватало. Оно и Анастасия –живой человек. Мо¬жет и вправду, поимела одного любовника, а ей десяток приписали,– рассуждал человек.

–    Женщина и впрямь веселая. Языком на¬брешет столько, что весь поселок в карманах не унесет. Причем, сама о себе. Ей, понятно, верят. Бабе хотелось, чтоб ей завидовали, а не жалели. Вот и получался конфуз. Она, как бы тяжко не приходилось, сопли не распускала. Не жаловалась на судьбу. Никого не осудила. Тяжко ей, а она хохочет. Может и тут вот так приключилось, гонор свой хотела показать. Мол, враз на шею не повисну, повыделываюсь, цену подниму. А что? Не имеет права? Женщина не жива без своих заскоков. Почти все бабы с при¬дурью и у всякой они свои,– рассмеялась Варя, вспомнив:

–    Вот у нас была такая Мотя. Ну, ее приве¬ли чуть ли не первой на трассу. Сучкорубом по¬ставили в мужицкую бригаду, чтобы воодушев¬ляла всех на работе,– смеялась Варя.

–    Ну и баба, скажу тебе! Всех заводила с са¬мого утра. Бывало, обрубает сучья, а сама задни¬цей крутит, да так, что в глазах рябит. А ногами как сучила, сиськами крутила, пела, шутила так, что мужики хохотали до упаду. Охрана на нее никогда не орала. Мотя была особой. Бывало, придет на трассу, самого ленивого расшевелит:

–    Эй, Иваныч! Давай шустрее дергайся, а то поморозишь свои колокольчики, что ночью с то¬бой делать стану. Мне в постели живой мужик нужен, а не гнилой сучок!

–    Мужики хохочут, подначивают, Иваныч краснеет, а Мотя, знай свое:

–    Иваныч! Застегни ширинку, оттуда пар ва¬лит. Слышь, оставь тепло для меня, ночь боль¬шая. Не теряй запал. Пусть до утра хватит!

–    Иль самого молодого зацепит:

–    Никитка, дай руки у тебя погрею!

–    Где? Вот чудак, где бабы это делают?

–    А сама спала в холодном бараке, у самой двери. И ни с кем не крутила шашни. Но побре¬хать любила. Прижмет к сиське какого нибудь зэка, тот слюни до коленок распустит, а Мотька спихнет и кричит:

–    Гля на него, придурка, сам кайфует, а меня до самой мандолины заморозил!

–    И о ней базарили всякое. Только мы зна¬ли, что баба чистая, ни с кем не грешная. А вот как померла и от чего, никто не понял. Не вер¬нулась она в барак вечером после работы. Ну, бабы подумали, что заклеила она кого то. Что гут такого? Девка молодая, красивая. Вполне возможно, что кто то ее всерьез полюбил. Жда¬ли Мотю до самого утра.