–    Господи! Хорошо, что я этого минула,– сжалась в комок Варя.

–    Им никогда не крутили фильмы, не да¬вали книг и газет. У них не было праздников. Их всегда загружали работой, по самое горло. У них не было времени на общение. Даже к ско¬ту люди были добрее и внимательнее. Им не давали свидания с родными. Их так же, как взрослых,кидали в ШИЗО. И голодала детвора нещадно.

–    За что же их бросали в штрафной изоля¬тор?– округлились глаза Вари.

–    За сущую мелочь и даже без повода. Съел кусок яблока, какое нарезал в компот. Или крош¬ки хлеба кинул себе в рот. В бане украл обмы¬лок. На работе не шустрил, как того требовал взрослый бригадир. А потому умирали пачками, молча, боясь охраны и начальства даже в пос¬ледние минуты жизни. У них никогда не было теплой одежды, а спецовку на их размеры не шили. Та, какую привозили, не подходила им,– умолк человек и закурил, отвернувшись к окну.

Варя сидела, словно оглушенная.

–    Я даже не слышала о таком.

–    Откуда могла знать. Им было запрещено общаться с кем бы то ни было. Их избивали за попытку завязать разговор или что то попросить. Я сам узнал о том через годы. Тогда уже к вла¬сти пришел Никита Хрущев и первым делом уп¬разднил и позакрывал все детские зоны. Но ведь они были. И до сих пор на Колыме стоят на могильных плитах надписи, а на них имена и возраст покойного. Это ли не позор! Как Ко¬лыма такое терпит на своих плечах? Может от того подолгу не тает снег на ее голове, а земля не прогревается. Почему здесь такой холодный дождь, а лето короткое, как детский сон! Туда, |де упала детская слеза, жизни уже не будет, никогда не зазвенит смех. Ну, а виноватые в дет¬ской смерти обязательно понесут наказание от Бога. Это однозначно.

–   А знал ли Сталин о том, как думаешь?

–    Само собою,– отмахнулся Бондарев.

–    Выходит, он был гораздо хуже, чем мы думали о нем...

–    Что ж ты, колымчанка, ни разу не побыва¬ла на той стороне погоста? Сама бы все увиде¬ла. Не может быть, чтоб не сталкивалась с деть¬ми. Ведь они были всюду. Почему не поинтере¬совалась, ведь они жили рядом.

–    Детей не видела. Я родилась, когда их всех уже увезли отсюда. А где и как они отбы¬вали, никто ничего не говорил, потому как сами ничего не знали. Рассказывали, мол, были ре¬бятишки, но на том и все. О них не знали многие.

–    Но могилы не молчат. Они говорят и за живых, и за мертвых. И страшно то, что о тех детях не знает никто. Словно их никогда не было,– захлопал глазами человек и курил...

–    Игорь! Кончай рвать душу на мелкие кус¬ки. Теперь уж не поможем ничем. Я не знала, потому что ходила только к матери и на могилы знакомых. К тем детям я не бегала. Была слиш¬ком маленькой, а иных уже увезли. Ну, а ты то как терпел все и ничем не помог.

–     Все, что было в моих силах, я сделал. Через мои руки выходили на волю ребята. Оп¬ротестовывал приговоры, детвора уезжала по домам, я за тем исполнением следил зорко. Больше двухсот детей ушли с моею помощью  с Колымы. Знаю, что это капля в море, но боль¬ше не получилось. Дети тоже случались разны¬ми. И меня дважды выдали сами пацаны. Вот где было обидно. Я долго был в опале.

–   А за что выдавали вас?

–    За то, что других из зоны вытащил. Это банальная человеческая зависть. Она хуже на¬следственной болезни. От нее до самой смерти не избавиться. Но самое плохое, когда завис¬тью страдает ребенок. Считай, что это у него до самой смерти. Они все вышли и уже давно ста¬ли взрослыми.