–    Ну, это не нам с тобой решать. Им на том свете виднее. Но с чего мы Мотю вспом-нили?

–    О ней тоже всякие сплетни ходили. Уж как ни обзывали. А она до последнего дня девуш¬кой была, чистой и честной. А те, кто о ней сплет¬ничал, сами сучки распоследние. Мотя чище их всех жила.

–   Так оно всегда бывает.

–    И ведь вот спроси, чего ей завидовали?

–    Красивая была, молодая!

–    А ты ее видел?

–    Конечно. Но подходить стыдился.

–    Чего так?

–    Она роза против меня, я хуже репейника, да и староват. Куда мне? – невесело хмыкнул Бондарев.

–   А нашим бабам ты нравился!

–    Смеешься?

–   Ничуть. Правду сказала. Зачем брехать. Многих из тех баб давно уже нет в живых.

–   Ты мне могилы их покажи.

–    Зачем? – удивилась Варя.

–    Поклониться за доброту хочу.

–    Полдня будешь кланяться.

–    Это классно, что не считали уродом.

–    Многие были не прочь завлечь тебя.

–    Я был робким.

–    А они боялись.

–    Я боялся заразы.

–   А они насмешек и отказа.

–   Как жаль, что не вернуть то время. Те¬перь бы был иным.

–    Поздно спохватился...

–   Мне многие нравились. Но я опасался их насмешек,– признался Бондарев. И спросил:

–    А ты тот угол погоста помнишь, какой у самой трассы. Он будто отдельно от всех. И хотя редко кто туда приходит, весною на каж¬дой могиле полно цветов, букетами растут. Хотя никто их не сеет. Их сам Бог украшает. Выде¬ляет особо, будто метит каждую своею рукой. И никого кроме детей там не хоронят. Детская зона там была. Мое самое больное место. Ребятишки от десяти до четырнадцати лет от¬бывали в ней сроки. Сказать, за что их осуди¬ли, просто дико. Один – в колхозном саду яб¬лок нарвал пару карманов. Получил пять лет Колымы. Другой во время демонстрации опоз¬дал на десяток минут. Третий, не уступил бабе место в автобусе и назвал ее дурой, а она на работу ехала, где то в профсоюзе числилась. Еще девчонка, выходя из кинотеатра, назвала глупым кинофильм «Чапаев». Другие, того не лучше, за украденный пирожок, за сдернутую афишу, за газету, украденную из почтового ящика. Разве это преступления? Они стоили наказания Колымой? Сколько их осталось здесь навсегда, трудно сосчитать. А ведь это жиз¬ни..,– вздохнул Бондарев.

–    Где они работали?

–    Везде. Даже на трассе и умирали, и поги¬бали, как взрослые. Далеко не все вернулись домой. А кто воротился, стали моральными ка¬леками, потому что прошли ад на земле. Для них смерть, избавление от мук и постоянных уни¬жений. Они голодали, мерзли и мокли, постоян¬но болели. О них никто не заботился и не обра¬щал на детвору внимания. Они жили как сорняк в глухой крапиве, их била охрана и начальство. Над ними глумилась спецчасть. Даже письма из дома не отдавали. Когда их отпускали домой, с них брали подписку о неразглашении сведе¬ний о содержании и условиях жизни в зоне. Мол, если просочатся сведения на воле, их снова вернут в зону, но уже с большими сроками и в места более трудные, невыносимые. Конеч¬но, ребятня молчала, боясь обещанной кары. Этих до конца жизни не вылечить.

–    Господи! Хорошо, что я этого минула,– сжалась в комок Варя.