— Знаю. Терех сказал.

— До караула ему было ближе, чем до тебя. Да и до конюшни тоже. А он пришел к твоей двери. Зачем?

Вот так, значит, с главного начал. Я хотел ответить «не знаю», и осекся. Иван хотел понять, что могло заставить мальчишку, истекая кровью, тащиться через двор именно ко мне.

— Я все время об этом думаю, — сказал я. — Тереха он давно знал. Если бы дело было в лошади или какой драке с конюшенными, скорее побежал бы к нему. Ко мне…

Я пожал плечами нахмурившись. Иван сел, положив руки на колени.

— Почему именно тебе? — задумчиво протянул он, уставившись в пол.

— Кто ж его знает. Он последние дни за мной хвостом ходил. Внимал…

Я поморщился.

— Если его уже ударили, а он все равно шел, значит, куда-то очень хотел дойти, это похоже на правду. Почему выбрал меня — может, испугался идти к караулу. Может…

— Почему караула испугался?

— Откуда мне знать? Я вслух перебираю. Может, никого он не боялся. Может, просто знал, где сплю.

Царевич некоторое время молчал. Потом спросил:

— Когда мне дали то питье, ты говорил, что не знаешь, яд это или лекарство.

— И сейчас так сказал бы. Тебе после него стало хуже — это видел. Что было в чаше мне неизвестно.

— Помощник лекаря мог знать.

— Мог.

— Потом его нашли мертвым.

Я покосился на Ивана. Какой-то мозговой штурм.

Несколько дней назад так расспрашивал его отец. Иван Васильевич у постели сына интересовался не только мазями и снадобьями, а тем, кто принес питье, кто передал, кто рядом был, кто видел помощника?

Сын спрашивал почти о том же.

— Получается так, — сказал Иван. — Мне дают питье, после которого я едва выжил. Помощника потом находят удавленным. Теперь режут Федьку, а он перед смертью идет к тебе. Я хочу понять, это три разных дела или одно и то же.

— Я бы тоже хотел понять. Пока связать их нечем.

— Совсем?

— Помощник мог знать, что-то, да. Федька мог что-то тоже знать. Между этими двумя «мог» пропасть.

Иван нахмурился.

— Отец как-то сказал: когда помирает человек, сперва узнай, кому он мешал.

Вполне в духе Ивана Васильевича.

— Для государя, наверное, разумно так рассуждать. Я устроен чуть иначе. Если три лошади в одном стойле слегли, то первым делом полезу в кормушку. И только потом стану разбираться, кто там напортачил.

— А здесь куда полез бы?

Я почесал лоб.

— Сперва понял бы, что вообще связывало Федьку с помощником. Я их вместе ни разу не видел. Потом попробовал бы выяснить, зачем Федька шел ко мне. Только это уже работа Зюзина и людей Евфимия. Я-то как могу помочь?

Я запнулся. Перед глазами снова появился Федька у порога, мокрые волосы, грязь на щеке.

Иван заметил паузу.

— Он за тобой правда все время ходил?

— Последние дни — постоянно. Терех ругался, я гонял его, когда мешался. Через минуту опять рядом. Учиться хотел. Пытливый…был.

— Значит, доверял.

— Возможно.

Царевич опустил глаза.

— Зюзин считает, что тот человек мог остаться в обители. Ворота затворили быстро. Евфимий поднял своих, приезжих тоже пересчитали.

— Вот пусть и разбираются. Я коневал, Иван Иванович. По лошади еще могу понять, откуда хромота пошла. А здесь половины людей по имени не знаю.

Иван подошел к окну, постоял немного, глядя во двор, потом спросил:

— После моей болезни ничего странного не видел?

— Ничего такого.

Иван немного прошелся по комнате и снова сел. Вид у него оставался недовольный, только теперь я хотя бы понимал причину.