— Молодых у вас много? — спросил я спустя немного времени.

— При конюшне?

— Кто учится.

— Когда как. Один год трое, другой один. Кто к лошади сердцем не лежит, долго тут не держится. А кто лежит, того еще надо научить, чтобы коня своей любовью не угробил.

Прозвучало знакомо. Если Иван действительно добьется своего, можно взять пару таких мальчишек. Одному показать, как каждый день смотреть аппетит, другого приучить проходить вдоль лошадей и искать сбитые спины, припухшие ноги, тяжелое дыхание. Через несколько месяцев они раньше меня будут замечать часть бед.

Потом таких станет больше.

И в какой-то момент Сухой окажется нужен уже не потому, что сам умеет вправить, промыть или распознать колику. Он будет нужен потому, что при нем несколько других людей тоже начнут работать лучше.

Вот такое Государь наверняка поймет. Иван Иванович тем более.

До вечера я еще успел посмотреть старую кобылу с опухшим суставом и мерина, которому натерли холку седлом. Терех попутно рассказал, откуда берут овес и кто отвечает за монастырские табуны летом. Я слушал внимательно обычного, потому что впервые примерял увиденное не к одному больному коню.

К вечеру в конюшне стало спокойнее. Коней напоили, в ясли разложили сено, конюхи принялись заканчивать дневную работу. Я вышел во двор, вдохнул прохладный воздух и поймал себя на том, что мысленно уже перебираю, с чего начал бы у царевича.

Сначала просто посмотреть его конюшню. Узнать людей, корм, лошадей, привычки. Найти то, что хорошо работает, и только потом лезть туда.

Если Иван Васильевич согласится, у меня появится такая возможность.

Утром Сухого держали под караулом. К вечеру царский сын сделал щедрое предложение и судя по отсутствию хоть какого-либо соглядатая от Бельского, я еще и получил свободу.

Разбудил меня стук в дверь. После Федьки я спал так, что любой шорох в коридоре вытаскивал из сна. На этот раз пришлось всего раз провести ладонью по лицу, чтобы сообразить, где нахожусь.

— Сухой! — позвали снаружи. — Вставай скорее. Из женского двора.

Я натянул бродни — высокие сапоги с мягким голенищем, стянул ремешком на голени, и отодвинул засов.

На пороге стоял молодой служка в темном мокром кафтане. Лицо показалось знакомым. Он попадался мне возле ворот. Чем именно занимался, вспомнить я не смог, здесь за последние дни перед глазами прошло столько челяди, конюхов, караульных и возниц, что половина лиц уже перемешалась в голове.

— Что стряслось?

— Кобыла Елены Ивановны захворала. Та, жеребая. То ложится, то встает, копытом бьет, на брюхо смотрит. Взмокла вся.

Сон с меня слетел.

— Когда началось?

— Недавно. Конюх сперва сам возле нее ходил, потом велел человека искать.

— Ела вечером?

— Говорят, ела.

Я начал одеваться, расспрашивая подробности. Но тот не сильно много знал. Нормально, от посыльного я и не ожидал истории болезни.

Я прихватил нож, полотно, сумку с тем немногим, что имел как коновал, и вышел следом.

У калитки нас остановили.

После смерти Федьки караул усилили, и теперь люди царевича внимательно смотрели даже на тех, кого знали. Старший поднял фонарь, осветил мое лицо, затем посыльного.

— Куда среди ночи?

— В женский двор. Кобыла Елены Ивановны животом мается, — ответил служка. — За коневалом пришел.

Караульный посмотрел на меня.

— Срочно?

— По его словам — да. Жеребая. Если все так, ждать до утра дурная затея.

Старший еще раз оглядел служку. Караульный что-то буркнул и велел нам возвращаться через ту же калитку.

Мы вышли за стену. Дождь едва моросил, зато дорогу успело развезти. Я шел за служкой, выбирая места посуше, и мысленно перебирал причины колики у жеребой кобылы.