Она посмотрела на мои мокрые сапоги и спросила:

— Про кобылу?

— Про нее.

— Проходи.

Больше она ничего не сказала.

И это как раз было страннее всех прежних объяснений.

Я ожидал, что меня оставят здесь, позовут кого-нибудь из женщин, я передам состояние лошади и уйду. Вместо этого женщина взяла светильник и пошла в глубину дома.

Пришлось идти за ней. Первую дверь мы прошли. Потом вторую.

Я начал считать, сколько шагов отделяет меня от выхода.

В доме было тепло. На лавке лежала сложенная женская одежда, возле стены стояли небольшие башмаки. Конюшенный запах остался далеко позади.

Тут даже самому тупому коновалу становилось понятно: меня ведут совсем не туда, где мужчина вроде Сухого должен слоняться ночью.

— Постой, — сказал я.

Женщина обернулась.

— Я здесь скажу. Передашь Елене Ивановне.

— Мне велено провести.

— Кем?

Она нахмурилась.

— Что ты пристал? Сказали.

Опять ни одного имени.

Я увидел в окне монастырские стены, кажется там была кавалькада всадников с факелами. Странно. Хотя, ночь, дождь, монастырь забит государевыми людьми. Мало ли кто ездит по делу.

Женщина уже дошла до следующей двери.

— Здесь.

Женщина открыла дверь. Я все еще мог развернуться.

Вместо этого переступил через порог. В горнице горели две свечи. На лавке у стены была разобрана постель.

Елена Ивановна повернулась ко мне.

Она явно только встала: волосы свободно лежали по плечам, поверх домашней сорочки была наскоро наброшена теплая одежда.

Я остановился.

Елена посмотрела мне в лицо, и глаза у нее расширились.

— Арсений?..

Глава 22

— Кобыла, — сказал я наконец. — Рыжая, жеребая. Животом мучилась. Сейчас отпустило немного. Меня после осмотра сюда привели, сказали, ты велела сама рассказать.

Елена Ивановна придержала у груди наспех наброшенную одежду. За несколько мгновений удивление сменилось настороженностью.

— Я никого за тобой не посылала.

— Служка пришел в монастырь. Лицо знакомое, возле вашего двора видел. Через караул провел, к конюшне отвел. Кобыла и вправду больна.

— А меня подняли потому, что ты будто бы просишь говорить со мной. Сказали, с жеребенком плохо и через людей передавать не хочешь.

Я почесал бороду, с каждым ее словом чувствуя себя все глупее. Еще несколько минут назад ночной вызов выглядел обычным хозяйственным переполохом. Даже лишняя просьба зайти к хозяйке находила объяснение: любимая кобыла, жеребенок, беременная женщина волнуется. Теперь выходило, что Елена ждала меня по моему зову, а я пришел по ее.

— Может, кто напутал, — произнес я, хотя сам уже понял что чушь какая-то. — Один сказал второму, второй третьему, к тебе дошло одно, ко мне другое.

— Что можно было так перепутать?

Хороший вопрос.

Я подошел было к двери. Проще всего сейчас найти служку и разобраться, кто кому что велел. В доме уже слышались шаги, только шли они с другой стороны, из глубины женских покоев.

Дверь распахнулась, и в горницу вошла Аксинья. В одной руке она держала небольшой кувшин, другой придерживала платок. Увидев меня, она остановилась так резко, что вода плеснула на пальцы.

— Ты здесь откуда?

— От кобылы.

Да, глупый ответ. А что я мог еще сказать. Правда же.

Аксинья перевела взгляд на Елену Ивановну. Та сказала:

— Я его не звала. Ему сказали, что звала. А мне — что он требует меня поднять.

Несколько секунд Аксинья молчала. Потом поставила кувшин на лавку.