Она поняла сразу.

— Через окно?

— Через дверь нельзя.

Я подошел к окну и осторожно выглянул. Не получится, оно не открывается. Под стеной тянулась узкая полоса земли, дальше начинался огородный плетень. В стороне темнела хозяйственная постройка, за ней уже конюшня. Пробежать можно быстро.

Со стороны крыльца заговорили совсем близко.

Аксинья резко повернулась к Елене и принялась застегивать платье.

— Это они.

— Кто?

— Царевичевы люди. Голос Семена узнала.

Аксинья подбежала и схватила меня за грудки, потом посмотрела на окно и потащила меня в сторону. Тут было волоковое окно. Такое окно представляло собой небольшую горизонтальную щель, прорубленную в двух соседних бревнах сруба. Изнутри оно открывалось и закрывалось с помощью деревянной задвижки-волока, которая «волочилась» по специальным пазам. Окно открывали в основном для проветривания и выпуска дыма, если изба топилась «по-черному», а в сильные холода закрывали наглухо. Теоретически я мог пролезть.

— Если Иван спросит, говорите как было. За мной пришли к больной кобыле. После осмотра привели сюда. Ничего придумывать не надо.

Елена посмотрела прямо на меня.

— А если он спросит, отчего ты так ушел?

— Скажи тоже правду. Побоялся второй раз оказаться между тобой и Иваном.

Она едва заметно поморщилась, правда не стала спорить.

Я открыл створку. В комнату сразу потянуло дождевой сыростью.

— Арсений.

Я оглянулся.

Елена стояла возле Аксиньи, уже в платье, та торопливо собирала ей волосы.

— Осторожнее там.

Я хмыкнул. Со стороны сеней хлопнула наружная дверь.

Я перебрался через оконце, нащупал сапогом выступ в стене и спрыгнул. Земля после дождя размокла, нога ушла в грязь почти по щиколотку, зато устоял. Наверху Аксинья уже закрывала окно.

У переднего крыльца раздались мужские голоса. Я выдернул сапог из жижи и побежал.

До конюшни я добрался быстро, хотя после прыжка из окна сапоги набрали столько грязи, что на каждом шаге приходилось вытаскивать ноги из жижи. У жилого дома уже говорили мужчины. Я различал отдельные слова и старался туда не смотреть. Если среди приехавших Иван Иванович, скоро он сам решит, где меня искать.

Рыжая стояла в проходе одна.

Я остановился. Конюха, которому велел остаться при ней, нигде не было. Фонарь висел возле стойла, корм из яслей убрали, ведро с водой стояло там, где я оставил. Значит, человек ушел недавно и, похоже, торопился.

— Эй! Конюх!

Из соседнего стойла фыркнула лошадь. Человек так и не отозвался.

Рыжая беспокоилась сильнее прежнего. По шее выступил пот, она переступала передними ногами, оглядывалась на живот. Потом подогнула ноги, собираясь лечь. В проходе места хватало, поэтому я придержал повод подлиннее и дал ей опуститься. Кобыла полежала на груди, вытянула шею, через полминуты поднялась и тут же потянулась мордой к правому боку.

Вот тебе и «полегчало».

Я провел ладонью по шее, послушал живот с обеих сторон, пощупал пульс под челюстью. Справа кишечник почти не слышался, слева еще работал. Пульс частый, десны нормальные. Пока лошадь держалась крепко и хорошо реагировала на меня, хотя боль вернулась.

Конюх мог отойти по нужде, сбегать за водой или получить чей-то приказ. После нынешней ночи последний вариант мне нравился меньше остальных, только гадать было некогда.

Я повел кобылу по проходу. Насильно гонять ее кругами смысла не имело; спокойный шаг иногда помогал, а если захочет лечь спокойно, пусть ложится там, где не разобьет себе голову о стену.

Со стороны дома я услышал знакомый голос и сразу узнал Ивана Ивановича.

Я похолодел. Значит, всадники у монастыря были царевича. У дома заговорили громче.