Женский двор находился совсем рядом.

У конюшни нас никто не ждал с речами. Один мужик держал рыжую кобылу на поводу и ходил с ней вдоль стены. Лошадь была действительно плоха: шерсть на шее и груди слиплась от пота, она переступала, один раз резко потянулась мордой к боку, потом попыталась лечь.

— Давно так? — спросил я у конюха.

— После полуночи началось. Сначала подстилку скребла, потом легла, вскочила. Есть перестала.

Я провел рукой по шее, посмотрел десны, проверил пульс. Потом послушал живот с обеих сторон и попросил еще провести ее шагом. Кобыла шла сама, боль явно беспокоила, хотя до тяжелого приступа пока было далеко.

— Сено убери. Воду оставь. По двору до одури не гоняй. Хочет идти — води спокойно. Начнет сильно валиться, биться, опять вся потом пойдет — сразу человека за мной.

Конюх покосился на округлый живот.

— А жеребенок?

— Про жеребенка сейчас только гадать. Нам бы кобылу успокоить.

Я пробыл возле нее еще какое-то время. Рыжая пару раз дернулась лечь, потом прошла несколько кругов ровнее, перестала так часто оглядываться на живот. Пульс оставался учащенным, зато хуже ей при мне не становилось.

Срочности на ближайшие минуты я уже не видел.

— На рассвете приду еще раз, — сказал я конюху. — До тех пор смотри, следи за навозом.

Тот согласился и повел кобылу дальше.

Я вытер руки и повернулся к служке.

— Пошли обратно.

Он не двинулся.

— Госпоже скажешь сперва.

— Чего ей говорить? Кобыла терпит. Утром скажу, коли вызовет.

— Мне велели тебя после осмотра провести.

Я нахмурился.

— Кто велел?

Служка повел плечом.

— Из дома сказали. Госпожа за жеребенка боится.

Ответ вышел какой-то скользкий. Вроде все по делу, а ухватиться не за что.

— Передай сам: сейчас кобыла на ногах, боль немного отпустила. До утра смотреть надо.

— Я конюх, что ли, объяснять ей? Потом меня же спросят, чего Сухого привел и назад увел.

Он сказал это с такой служивой досадой, что я даже усмехнулся. Действительно, посыльному меньше всего хотелось отвечать за мои решения.

— Ладно.

Мы вышли из конюшни.

До жилых покоев было совсем близко. Пока шли, неприятное чувство вернулось. Причины я толком не находил. Кобыла настоящая, конюх настоящий, приступ я видел собственными глазами. Посыльного узнают на монастырском карауле и здесь, у внешнего двора. Даже если кто-то хотел вытащить меня ночью за стену, устраивать ради этого настоящую колику у жеребой кобылы было слишком уж хлопотно.

Хотя после Федьки…

Я оглянулся на конюшню. Рыжую еще водили под навесом.

— Елена Ивановна сама к ней не выходила? — спросил я.

— Ночь же.

Разумно.

— Тогда чего меня к ней тащить ночью?

Служка остановился.

— Сухой, мне велели привести тебя. Я привел. Хочешь — сам у двери скажи, что не пойдешь.

Раздражение у него выглядело настоящим. Человек промок, поднялся среди ночи, сбегал до монастыря, дождался, пока я возился с лошадью, и теперь хотел сдать поручение с рук.

Я пошел дальше. У крыльца служка меня оставил.

— Туда.

Он ушел прежде, чем я придумал следующий вопрос.

В сенях горел один светильник. Из соседней комнаты вышла женщина лет сорока, накинув поверх рубахи плотную одежду.