— Нормально все.

— Садись.

— Там лошади…

— Проживут без тебя чуток.

— Ты не знаешь наших лошадей.

— Зато тебя знаю.

Спорить я не стал и сел на лавку возле стены. Аксинья принесла воду и чистое полотно, потом села рядом. Она развязывала старую повязку и через мое плечо продолжала командовать женщинами.

— Тот сундук уже можно закрыть. Ключ мне принесите. И сушеное туда больше не кладите, прошлый раз потом все травой пахло.

— Ты вообще отдыхаешь? — спросил я.

— Когда такие, как ты, не мешают.

Она сняла грязное полотно и недовольно посмотрела на руку.

— Кто тебе так перевязал?

— Очень хороший человек.

— Руки бы ему оторвать.

— Вот теперь даже обидно. Мне нужны мои руки.

Аксинья наконец рассмеялась. Потом легонько шлепнула меня чистым полотном по плечу.

Она промыла кожу. Боли почти не было, только неприятно тянуло при некоторых движениях.

И тут я вдруг «вспомнил»: Аксинья стоит у колодца в черном платке, рядом говорят о покойном муже. Сухой держится в стороне и знает, что сегодня подходить не следует. Через миг Аксинья снова перевязывала мне руку.

Аксинья была вдовой. Это знал прежний Сухой. Муж умер несколько лет назад, с тех пор она осталась при женском дворе. По местным меркам после вдовства к женщине относились как после наступления старости. Девкой Аксинью уже давно никто не считал, замужней тоже. Вдова занимала отдельное положение.

Старой она никак не выглядела. Шестнадцать давно минуло, и прекрасно. По моим меркам передо мной сидела молодая женщина, у которой впереди целая жизнь, а здесь рядом с девчонками лет пятнадцати ее уже принимали за старуху.

Аксинья поймала мой взгляд.

— Чего опять?

— Думаю.

— Опасное дело.

— Есть такое, да.

Она стала накладывать новое полотно.

— Про что думаешь?

Стоило промолчать, но я спросил:

— Вдова — это, значит, уже все?

— Что все?

— Ну, молодость кончилась и остается меха пересчитывать?

Аксинья повернулась ко мне всем корпусом.

— Ты чего несешь?

— Пытаюсь понять.

— Я вдова. Мне перед кем красоваться?

Я сдержал ухмылку.

— Это ты зря решила. Я, выходит, весь день тут хожу совершенно напрасно.

Она несколько секунд просто смотрела на меня, потом заметно покраснела. Я даже сам удивился, насколько удачно получилось.

— Дурак, — сказала Аксинья и отвернулась к полотну.

— Зато зрение пока хорошее.

После этого Аксинья еще сильнее покраснела. Дальше я продолжать не стал.

Аксинья закончила перевязку и проверила, свободно ли двигаются пальцы. Потом резко поднялась.

— До вечера эту руку в грязь не суй.

— Постараюсь.

— Плохо стараешься.

— Теперь-то у меня появилась дополнительная причина.

Она снова стояла возле сундуков и распоряжалась ключами, только теперь старалась не поворачиваться в мою сторону. Я поднялся с лавки, проверил повязку и пошел обратно к конюшням.

У самых дверей она все-таки окликнула:

— Арсений.

Я обернулся.

— Повязку потом покажешь.

— Обязательно.

Эх, хороша, девица все же. Весь день я ходил с довольной физиономией. К вечеру возле лекарских вещей появился новый служка.

Старший лекарь проверял дорожный сундук перед отправкой. Рядом стоял незнакомый плотный мужик лет тридцати пяти с короткой темной бородой. Держался он спокойно, одежда простая, почти такая же, как у десятка дворовых людей, и поначалу я решил, что после смерти прежнего помощника просто нашли замену.