Обоз тронулся вскоре после восхода. Первые версты я прислушивался к тому, что происходит позади. Вдоль ряда кто-нибудь пускал коня — я ждал окрика. Один из людей Зюзина проехал мимо к передним телегам, потом появился сам Василий Григорьевич. Он остановил растянувшийся участок обоза, поговорил со старшим над возами, отправил двух всадников вперед и продолжил объезд.

В мою сторону он даже не посмотрел. До остановки никто из людей Елены ко мне тоже не подъехал.

На привале вернулась тревога. Женщины открыли тот самый короб прямо возле повозки. Одна достала теплую накидку, другая рылась среди свертков; Аксинья стояла рядом и помогала искать какую-то вещь. Я находился у коней достаточно далеко и видел только руки да верхнюю часть короба.

Сейчас, подумал я. Вот сейчас.

Женщина нашла то, что искала. Короб снова закрыли.

Вот так, Арс, никто не позвал.

После этого я задумался. Если кто-то рассчитывал устроить обыск утром, спрятали ее на редкость глупо. Я мог полезть в мешок еще ночью, мог отдать одежду Савелию, переложить вещи на другой воз или оставить все до монастыря. Человек, придумавший подставу, скорее всего, и рассчитывал, что несколько дней я вообще не доберусь до этого свертка.

Тогда торопиться ему незачем.

На этом я заставил себя остановиться. Придумывать, что должно было случиться через день или два, можно до бесконечности. Фактов пока хватало только на то, что запону у меня могут найти позже. При каких обстоятельствах — понятия не имею.

Пришлось вернуться к работе. Савелий показал кобылу, которая плохо ела, и я прошел с ней несколько десятков шагов, осмотрел рот, живот, осмотрел навоз. Ничего тревожного. Дорога продолжалась, лошади требовали внимания.

К полудню вокруг запоны по-прежнему никто не поднял шум. Зюзин дважды проехал вдоль обоза, занимаясь дорогой. Аксинья оставалась при Елене Ивановне. На короткой остановке сама Елена вышла из повозки пройтись, поговорила с мужем и вернулась обратно.

На ее одежде я заметил другую застежку.

Больше смотреть туда не стал. Поправил повод на своем мерине и поехал дальше вместе с конюшенными. Тот, кто спрятал запону в моем мешке, рассчитывал на долгую игру, а свой первый ход я ему уже испортил.

К последнему переходу дорога всем порядком надоела. Утром люди вставали еще в темноте и делали то же, что вчера и позавчера: сворачивали постели, выносили из изб дорожное добро, запрягали лошадей, затягивали ремни на возах. От одежды тянуло дымом и овчиной; сапоги после вечерней просушки утром все равно оставались сырыми внутри. Возницы спорили между собой, успеем ли засветло добраться.

Савелий мечтал о таком сарае, где лошадей можно поставить сразу, а не ходить по дворам с просьбами принять еще пару. Я бы тоже с удовольствием несколько дней смотрел на одних и тех же животных в стойлах, а не на ходу. После четырех переходов уже было видно, кому дорога дается тяжелее: один конь медленнее доедал корм, другой дольше отдыхал после подъема, третий бодро выходил из сарая.

А про запону-то за весь день никто и не вспомнил.

Я сперва прислушивался к каждому окрику, потом самому стало противно. Свое дело я сделал: золото лежало среди вещей Елены Ивановны, а человек, который засунул его ко мне, пока молчал.

Иван Иванович почти весь утренний переход провел верхом. За несколько дней он заметно окреп, хотя ближние все еще следили за ним. На остановках царевич спешивался, проходил немного пешком, один раз сам подошел к повозке Елены и долго говорил с ней через открытую дверцу. Когда она вышла размяться, Иван придержал ее за руку. Ехали ради нее спокойно, на разбитых местах повозку пропускали.

Женский двор к последнему дню тоже устал. Утренние сборы мало напоминали первые, когда Аксинья проверяла каждый узел и заставляла перекладывать плохо уложенную одежду. Теперь женщины старались прежде всего ничего не забыть и вовремя погрузиться.