Мне смотреть на все это долго не дали. Один из монастырских служителей уже собирал наших конюшенных.

— Верховых сколько?

Савелий назвал число. Следом спросили про подводных, запасных и тех, кому после дороги нужен отдых. Вопросы шли один за другим, причем спрашивали именно то, что требовалось для размещения: кому отдельное стойло, сколько приготовить сена, сколько лошадей завтра останется на месте.

Мы повели животных к конюшенному двору.

Масштаб я оценил у входа. Под одной крышей помещалось больше лошадей, чем иной раз собиралось во всем небольшом селе. Рядом стояли сараи с кормом, дальше виднелся еще один двор. Служители принимали приезжих по группам, каждому старшему показывали место. Один человек считал головы, другой запоминал, где поставили государевых.

Такая организация радовала. Я прошел вдоль наших животных вместе с Савелием. Большинство нормально выдержало переход. Троих решил на следующий день оставить в покое. У гнедого мерина из задней смены после последних подъемов дыхание восстанавливалось долго. Серая кобыла чуть хромала. Еще одна упряжная кобыла после дороги плохо ела.

Монастырский служитель, принимавший лошадей, выслушал и переспросил:

— Этих троих завтра не брать?

— До утра посмотрим. Гнедого я бы точно оставил.

— Корм им как остальным?

— Сена дай сколько съедят. Овса меньше, раз работать не будут.

Он подозвал молодого парня и велел передать на кормовой двор, каких лошадей отдельно поставить. Потом спросил у Савелия, откуда прибыли остальные и сколько овса давали в дороге. За час мы почти все закончили.

Я уже собирался идти к своему мерину, когда услышал за спиной голос:

— А отчего гнедого оставляешь?

Евфимий успел закончить встречу царевича и теперь шел через хозяйственный двор с двумя монахами. Я поклонился.

— После переходов плохо отдыхает. Подъем проходит, все уже дыхание выровняли, а он еще стоит. Есть начинает с запозданием.

Игумен посмотрел на гнедого.

— Хромает?

— Нет. Просто переход ему дается тяжелее.

— А в Слободе каким был?

Я обернулся к Савелию. Тот знал коня лучше меня.

— Крепкий. Под седлом хорош, резвый. Дальних дорог почти не было.

Евфимий выслушал и спросил:

— Значит, здесь его впервые так долго погоняли?

— Похоже на то.

Игумен еще раз посмотрел на животное. Гнедой в это время спокойно жевал сено и на больного был не очень-то и похож.

— Если посторонний человек на него посмотрит, скажет: хороший конь.

— Да, — согласился я. — Для короткой работы, может, отличный. А в дальнем переходе соседний мерин его переживет, хотя с виду проще.

Евфимий заинтересовался.

— Отчего же?

— От многого зависит. Как сложен, как дышит, сколько раньше работал, чем кормили, как быстро восстанавливается. И характер тоже. Один сам силы бережет, другой в начале прет, а к вечеру уже никакой.

Евфимий повернулся к монастырскому служителю:

— Наших подводных тоже по-разному держат?

— Конечно, отче. Старый конюх знает, кого далеко посылать, кого по ближним селам.

— А если старого конюха нет?

Служитель пожал плечами.

— Другой спросит. Люди-то помнят.

Игумен задумался и ушел.

После ужина я снова вышел к конюшням. Спать хотелось зверски, ноги после дороги болели, однако в незнакомом хозяйстве полезно пройтись вечером. У государевых лошадей выбрали навоз, подстелили солому, разнесли сено. За стеной кололи лед у водяной колоды, от дальних сараев возвращались люди с пустыми корзинами, возле кузницы двое мужиков разбирали приготовленное на завтра железо.