Все как-то разом помрачнели. Пожалуй, не стоило этого говорить. С нашим ремеслом каждый день может стать последним, и во многом поэтому пираты, заходя в порт, кутили, как в последний раз, но лучше об этом лишний раз не напоминать.

— Значит, надо выпить за спокойную старость, — я разлил по стаканам бренди.

— Мне лучше нескучная старость, — буркнул Клешня, но выпил вместе со всеми.

Мы посидели ещё немного, неспешно поглощая остатки ужина и алкоголя и перебрасываясь ничего не значащими фразочками. Атмосфера из напряжённой и недружелюбной окончательно превратилась в дружескую, я списывал это на действие вина и бренди, даже мрачное лицо Клешни изредка пересекала кривая усмешка. Пусть лучше так, нежели собачиться по любому поводу и ждать, пока кто-нибудь затеет дворцовый переворот.

В конце концов, когда мы прикончили последнюю бутылку сангрии, я распрощался со всеми и вышел в ночную прохладу. На палубе всё было спокойно. Поскрипывал такелаж, негромко переговаривались усталые матросы, мерцали фонари, разгоняя густую морскую темноту. Огромное звёздное небо, словно посыпанное сахарной пудрой, раскинулось от горизонта до горизонта, а прямо по курсу сияла яркая Полярная звезда.

К утру должны будем подойти к Гваделупе. Я не слишком-то хотел там появляться, особенно, вспоминая, как я там накуролесил не так давно, но всё же я не думал, что тамошние власти смогут мне что-нибудь предъявить. Убийство пятерых человек, само собой, дело наказуемое, но доказать мою виновность они уже не смогут, только если святой отец не презрел тайну исповеди и не выдал меня властям. В этом я сильно сомневался. Скорее всего, трупы через какое-то время повесили на местных бродяг.

Но определённые опасения имелись. Агентство Пинкертона и Интерпол ещё не придумали, да и подобные головорезы это не добропорядочные граждане, так что пыл местных законников давно должен был угаснуть. А вот если на Гваделупе есть родственники или друзья покойного месье Леви, то они могут и затаить обиду. В этот раз лучше не слоняться по переулкам и подворотням.

Я поднялся на корму, где за штурвалом стоял Шон. Ирландец зевал и потирал глаза, держа штурвал одной рукой.

— Что, пьянствовали опять? — буркнул он, скользнув по мне хмурым взглядом.

— Что, завидно? — спросил я.

— Ага, — ответил он.

— Сменишься скоро, — сказал я.

— Так одному уже неинтересно будет, — отмахнулся он.

Я пожал плечами, отошёл и уставился на белесую кильватерную струю, поблескивающую в свете кормового фонаря.

— Ты бы что со своей долей сделал? — спросил я, вспоминая недавний разговор с остальными офицерами.

— Пропил бы, чего с ней ещё делать, — не оборачиваясь, ответил Шон. — А что?

— Да ничего, — произнёс я.

Разговор как-то не клеился. Мы помолчали какое-то время, вслушиваясь в плеск воды и скрипы корабля.

— Когда забирать пойдём? — задал Шон тот же вопрос, что и остальные члены команды.

— Как разберёмся, что делать с проклятием, — тихо сказал я. — Надеюсь, сделаем это на Гваделупе.

Шон хмыкнул и тихо буркнул что-то на ирландском.

— Бартоли захочет своё вернуть, — сказал он.

Я вздохнул, вспоминая этого добродушного с виду мужичка, который на самом деле был настоящей акулой местного бизнеса. А мы, по сравнению с ним, так, мелкие рыбёшки, пусть даже зубастые.

— Разберёмся, — произнёс я.

— Так же, как с жидом? — усмехнулся Шон.

— Если понадобится, то да, — сказал я, понимая, что в случае с Бартоли это будет очень непросто.