Наконец, к нам подошла официантка, девушка лет двадцати, в простеньком синем платье и белом фартучке, с косой, туго заплетённой вокруг головы. В руках она держала блокнотик и карандаш.

— Здравствуйте, меня зовут Зина, — представилась девушка и улыбнулась нам очаровательной улыбкой. — Что закажете? — звонким голосом спросила она, стараясь перекрыть шум, царящий в заведении.

— Девушка-красавица, спасай усталых воинов!

Зотов, разогретый победой, дорогой и предвкушением вкусного ужина, лукаво подмигнул ей. — Десять порций пельменей, милая, — начал перечислять он. — И побольше сметаны, как товарищ герой сказал! — Он указал на меня. Девушка недоумённо проследила взглядом за его рукой, но не стала ничего уточнять. — Компота литра два. И квасу для нашего инвалида! — Он кивнул на Кольцова.

— Я не инвалид, я временно ограничен в передвижении! — возмутился Андрей, но официантка, едва сдерживая улыбку, уже шустро записывала заказ в блокнотике.

— Поняла. Десять порций пельменей, сметана, компот, квас.

— И ещё ваших чудесных пирожков с капустой, Зинаида! — добавил Зотов, заглядывая девушке в глаза. — Тоже штук десять. Для поддержания боевого духа коллектива.

— Пятнадцать, — тут же поправил Лобачев. — Я за Сухарева поручиться не могу, он один съест три. Лучше брать с запасом, не пропадут.

— Клевета! — возмутился Сухарев, но Зина уже внесла в заказ и пирожки. Её щёки слегка порозовели от внимания парней и нашего общего веселья.

— Хорошо. Скоро принесу, — пискнула она и быстро скрылась за дверью, ведущей на кухню.

Пока ждали еду, разговор закипел сам собой. Вспоминали смешные случаи на занятиях, подтрунивали над Кольцовым и его костылями, восхищались видом на Волгу. Ольга тихо рассказывала Кате о Петре, о том, как он себя чувствует. Аня, освоившись, засыпала Сухарева вопросами про самолёты. Кольцов сиял. Было видно, как он рад выбраться из больничных стен, оказаться среди своих, дышать свободой, пусть и с костылями подмышкой. Частенько он шутил невпопад, но зато от души, искренне. Он ловил каждое слово, каждую улыбку, словно навёрстывая упущенное.

— Так, а теперь тост! — провозгласил Зотов, когда на столе, наконец, появились дымящиеся тарелки с аппетитными пельменями, мисочки со сметаной, пирожки и напитки. Он поднял стакан с компотом. — За нашего стального человека! За Сергея! Который, невзирая на боль и прочие препятствия, пришёл первым! Доказал всем, что настоящий лётчик не сдаётся! За Громова!

— За Громова! — подхватили хором ребята, звонко стуча стаканами. Даже Аня подняла свой стаканчик с компотом и встала на носочки, пытаясь дотянуться до наших стаканов. Катя сжала мою руку под столом, её глаза заблестели от гордости. Я отпил компота, чувствуя лёгкую неловкость от всеобщего внимания, но тепло их поддержки грело душу.

— Спасибо, парни, — сказал я, добавив с полупоклоном, глядя на Аню: — И дамы. Без вас бы не справился. Это общая победа. За наш курс!

Ели с аппетитом, достойным голодных курсантов. Пельмени были отменными: сочные, с тонким тестом, которое словно таяло на языке. Разговоры не умолкали. Зотов периодически ловил взгляд Зины, когда она подносила очередной чайник с чаем или уносила пустые тарелки, и отпускал какую-нибудь безобидную шутку. Девушка краснела, отшучивалась, но улыбка не сходила с её лица. Лобачев и Сухарев затеяли спор о достоинствах новых МиГов. Ольга и Катя о чём-то тихо беседовали. Аня доедала свой пирожок с капустой, счастливая и сонная.

И вот когда первый голод был утолён, а чайник уже доливали второй раз, Лобачев, отпив кваса, поставил стакан на стол и посмотрел на меня.