В этот момент из дальнего угла коридора, где обычно стояли вёдра и швабры, донёсся громкий лязг металла о бетонный пол, а следом послышалось приглушённое, но отчётливое русское матерное слово. Мы оба резко повернули головы на звук.

Возле стены со шваброй в руках возился уборщик — вечно недовольный и незаметный мужик, которого все звали просто и без затей: дядя Витя. Он нагнулся и принялся поднимать опрокинутое ведро, ворча себе под нос и вытирая тряпкой разлившуюся по полу воду. Его движения показались мне нервными, поспешными.

— Тьфу ты… — пробормотал Зотов, отводя взгляд от уборщика обратно ко мне. — Напугал.

Зотов продолжил что-то говорить, но я слушал вполуха и не отводил глаз от уборщика. Дядя Витя никогда не задерживался так поздно, насколько я помню. Всегда был незаметным, как тень, старался держать подальше и от курсантов, и от инструкторов. Что изменилось? Почему опрокинул ведро именно сейчас? Слишком… вовремя. Слишком громко. В мозгу щёлкнуло: «Наблюдение?» Но подтверждений догадки у меня пока не было. Только ощущение.

— Ладно, — Зотов понизил голос почти до шёпота и наклонился ближе. — Держи меня в курсе, а? Хорошо? Это ведь… — он запнулся, — меня тоже касается. Я там был.

Я кивнул, наконец оторвав взгляд от уборщика, который теперь усердно тёр пол, не глядя в нашу сторону.

— Буду держать в курсе, — пообещал я твёрдо. Потом моргнул, будто прогоняя усталость и навязчивые мысли. — А сейчас нужно отдохнуть. И тебе тоже пора, комсорг.

Зотов хмыкнул, но кивнул.

— Это да. Нога-то как? — спросил он, двигаясь в направлении комнаты.

— Нормально, — сказал я, открывая дверь в комнату.

— Так я тебе и поверил, — фыркнул он. Я ответ лишь пожал плечами.

Мы вошли в комнату, и я тихо прикрыл дверь за собой. Тусклый свет ночника едва разгонял тьму. Ребята спали, слышалось тяжёлое дыхание и посапывание. Боль в колене наконец-то вышла на первый план, требуя внимания. Я аккуратно снял одежду, стараясь не шуметь, и опустился на койку. Обработав колено, я лёг.

Но сон не шёл. Образ подозрительно задержавшегося уборщика, его нервные движения, грохот ведра именно в тот момент, когда Зотов заговорил о деле — всё это вертелось в голове, как назойливая муха. Мысль о наблюдении снова щёлкнула сознание. Грачёв не стал бы полагаться на одни лишь угрозы. Он бы подстраховался. И дядя Витя, этот вечный серый призрак казармы, выглядел единственным логичным кандидатом на «уши и глаза» Михаила Валерьяновича здесь, в училище.

Я встал и подошёл к своей тумбочке. Открыл её, отодвинул учебники и тетради в сторону. В глубине, под стопкой писем от Кати, лежала обычная, потрёпанная записная книжка в синем переплёте. Её мне Орлов тайком передал в больнице, когда медсестры не было рядом. По его словам, он давно хотел соскочить с крючка Грачёва, поэтому он собирал материал — компромат, который стал бы страховкой для Петра. Но информации было собрано мало.

Этого было недостаточно для полного разгрома Михаила Валерьяновича, но эта книжечка сгодится для другого.

— Это приманка, Сергей, — шёпотом говорил тогда Орлов, его глаза горели лихорадочным блеском даже сквозь боль. — Грачёв должен узнать о её существовании. Он должен узнать, что она у меня была. Он обязательно начнёт её искать. Отчаянно. И если он узнает, что она теперь у тебя… Он клюнет. Это наш шанс загнать его в угол, заставить ошибиться.

Я взял книжку в руки. Она показалась мне невероятно тяжёлой, хотя это было не так. План был рискованным, сродни намерению дёрнуть тигра за усы.