– Я хоть что-то делаю!

– Угу. Лихо к нам приманиваешь.

Она хотела еще что-то сказать, злое и резкое. А как иначе выразить ужас? Щеки алели от ярости, глаза сияли ярче восходящего светила, губы налились кровью.

«Свезло же поганому шляху перед смертью девку приласкать!» – подумал Влас, но тут же одернул себя и резко выдохнул: нашел кого разглядывать! Куда важнее было то, что творилось в Круге, и там взаправду было на что поглядеть.

Шатай обходил врага по большей дуге, низко пригнувшись. Острие меча его клонилось книзу, но ладонь сжимала рукоять не крепко, а как учил Влас – чтобы единым взмахом изменить положение клинка. Стрепет же, не то издеваясь, не то жалея мальчишку, стоял, уперев кулаки в бедра, даже не поворачивал головы. Ему и не требовалось: восход нарисовал на земле длинные тени, вторящие каждому движению.

Шатай боялся моргнуть, чтобы не пропустить удар; Стрепет, напротив, прикрыл веки. Не на поединок вышел, а нерадивого сына приструнить, право слово!

– На левую… – едва слышно прошептал Влас; неужто взаправду болеет за юнца?

Крапива села на землю у его ног, зажмурилась и сложила под носом сцепленные в замок руки:

– Матушка Рожаница, помоги! Не допусти убийства, сбереги! Это из-за меня все, я не хотела… Матушка, меня накажи, а не невинного!

Влас закатил глаза. Ишь, невинного нашла! Ни один степняк не ушел из Тяпенок, не замаравшись кровью. Этот тоже наверняка кого-то зарезал. Может, этой самой девки отца или брата, а то и жениха. А она молится за него. И целовать полезла, гульня! Право, все бабы одинаковы.

Напряжение кинуло мальчишку вперед, солнце царапнуло клинок, но Стрепета там, куда обрушился удар, уже не было. Он сдвинулся самую малость, но хватило, чтобы глупец проскочил мимо и упал, ведомый собственной силой, вложенной в замах. Стрепет ткнул его пониже затылка основанием раскрытой ладони. Влас зашипел: сколько раз его самого так же учил уму-разуму Дубрава Несмеяныч!

– Матушка, убереги, сохрани…

Лепет травознайки беспричинно гневил княжича. Эка невидаль – девка молится! Но почему о чужаке из дикого племени?

Влас прорычал:

– Толку с твоей молитвы… Рот закрой!

– Матушка Рожаница, ты милостива и добра, не оставь без помощи…

Шатай мог бы сразу войти в Круг безоружным: ровно через десять ударов сердца он лишился меча, а чуть погодя ножей и булавы. Ему доставало верткости, чтобы не попасть в захват, но нападать он больше не чаял – свой бы живот сберечь. Скоро мальчишка растерял и бесполезную гордость: начал теснить врага на левую ногу, а раз даже ухитрился и заставил на нее прыгнуть, отчего вождь теперь заметно хромал.

Лекарка шевелила обветренными губами, и Влас подумал, что о нем так горячо никто никогда не молился. Властный отец сам верил и сына учил, что надобно не богов просить о подмоге, а делать дело; мать, выскочив замуж за великого Посадника, больше заботилась о тряпках да драгоценных уборах. Дружина же… те, с кем Влас вместе вырос, с кем постигал воинское ремесло… они набивали и без того полные карманы, когда степняки увозили княжича в Мертвые земли. Девка слезливая, и та храбрее их оказалась!

– Замолчи, ты ему не поможешь, – выплюнул он и добавил: – Закрой рот, или я заставлю тебя!

А травознайка как не слышала. Что же… Только что девка целовала грязного шляха, значит, не так нерушимо ее проклятье, как думалось Власу. Он сжал ее плечо, вздернул и повернул к себе лицом:

– Замолчи, сказал!

Пальцы жестко стиснули подбородок, мазнули по губам, и чувство, вспыхнувшее под сердцем, ошарашило княжича: зависть! Шляха она целовала по доброй воле, а от него, княжича, защитника и красавца, отбивалась! И почти сразу после пришла боль. На сей раз, наученный горьким опытом, княжич не стал упорствовать и отпустил аэрдын.