— Говорят, что из-за моря, — поразмыслив, ответил стражник. — Оттуда, говорят, и идёт вся эта нечисть. Скот ведь не сам заболел — его заразили. Какие-то ночные хищники пролезают в овчарни и коровники, караулят скот на пастбищах. Одного укусят — остальные сами заразятся. У меня зять в деревне живёт — я знаю. Поначалу такой скот забивали на мясо, вот от такого мяса и пошла напасть — вот, как у меня. Потом, когда поняли, откуда пошла болезнь, король запретил продавать на рынках больное мясо. Да ведь пойди, пойми — какое здоровое, а какое заражённое! Ели всякое. Потом и вовсе король издал указ: мяса вообще не есть, а скот с признаками болезни забивать и сжигать. Только чума уже вовсю гуляла. Спасаемся только за счёт рыбы и других морских продуктов — благо, море рядом! Да ведь куда деваться, когда денег мало — покупаем мясо тайком да едим! Ведь цена на него меньше, чем за репу!

— Но ведь не только скот заражён, — осторожно заметил Лён. — Лес, посевы тоже плохо выглядят.

— А это колдовство, — уверенно ответил стражник. — Ведьмы наколдовали. Их что ни неделя, то жгут на площади — иной раз штуки по три!

— Всё понятно, — сказал Лён, когда оба всадника оставили словоохотливого пожилого стражника и проехали воротами. — Они полагают, что всё это сделали ведьмы. Только я не верю.

— Потише ты, — шепнул Ксиндара, оглядываясь по сторонам. — Здесь наверняка все за всеми следят и фискалят — такое всегда бывает когда приходит беда: надо же кого-то иметь виноватым!

Теперь только Лён обратил внимание на то, что в прошлый раз не бросилось ему в глаза: он был обманут внешним великолепием и богатством города. Везде рыскали быстрые всадники, одетые в королевские цвета и со странным вооружением — они держали в руках длинные рогатины. Лица стражей скрывались пол чёрными атласными платками, а сверху нависал зауженный край широкополой шляпы с трёхцветным бантом, крепящим поля к тулье. Глаза чёрных выглядывали из узкой щели между платком и шляпой, словно из засады, и остро озирали людей, особенно обращали внимание на женщин, ходящих в одиночку. Так черные служители накинулись на бедную немолодую прачку, растрепали у неё корзину с бельём, раскидали рубашки и юбки под любопытными взглядами тут же собравшейся толпы и оставили, не найдя в постиранном белье ничего колдовского. Женщина осталась с плачем подбирать раскиданные рубашки, а кое-кто из толпы воспользовался случаем и поживился тряпками.

— Вот так: творят, что хотят, — с осуждением заметил пожилой мастеровой, стоя на пороге своей лавки.

— У них работа такая. — легкомысленно отозвался проходящий мимо булочник с корзиной свежих булок на голове. — Им велено искать — они ищут. Если в какую неделю ведьму не поймают — за что, спрашивается, жалованье получали?

Мастеровой поспешно скрылся за своей дверью, булочник проскользнул в проулок, а два всадника, которые наблюдали эту краткую сцену, переглянулись: ясно, что город живёт в страхе. Несколько раз на их глазах происходили и другие происшествия: бедняков хватали на улицах. Сдирали с них рубахи и осматривали. Если кожа оказывалась чистой, то бедняг отпускали. А одного, у которого оказалась на боку язва, выпроводили под стражей из города и не дали зайти домой. Ему бросили хламиду ярко-охряного цвета, велели одеться в неё и в город более не заходить — таким образом город предохранялся от заразы. Как стало ясно позднее, таким людям тоже давали работу за пределами городской стены, чтобы они не пытались лезть обратно в общество. Их кормили, давали приют в бараках, и это было вполне милосердно в таких условиях.