— От Паоло Опочини.

— Не может быть!

— Почему «не может быть»? Чего ты испугался?

— Я не… Разве ты виделся с Паоло?

Я полез в карман за сигаретами, стараясь выиграть время для верных ходов, догадываясь, что затронул некий нерв в подтексте нашего диалога.

— Нет. Но не прочь бы повидаться.

— Наверное, это можно устроить, вы же родственники, — подхватил Петр небрежно. — Но сначала объяснись. Откуда тебе известно про латинскую Троицу?

— Итальянец сфотографировал «Погребенных».

— Знаю, у меня есть фотография.

— И назвал фреску «Тринити триумф». Наш местный доктор знает латынь.

— И это все?

— Кое-что есть и в бумагах Всеволода, — произнес я многозначительно.

— Что?

— Пока не скажу. Поэма называется «Погребенные»?

— Да.

— Как же ты не догадался поискать черновик?

— Я думал, это и есть черновая рукопись — от руки, по марки, исправления… Автор сам сказал: вещь сырая.

Я произнес вполголоса, глядя в темные глаза напротив:

— «Где ты ее прячешь?»

— Кого?

— Рукопись.

— Я не прячу!

— Евгений сказал перед смертью: «Где ты ее прячешь? Погребенные уже не скажут. Ты — убийца!»

Петр словно онемел от ужаса — какое-то время мы молчали, — наконец прошептал:

— Кому сказал?

— Разве ты не слышал? Тогда ночью, в парке, Степану…

— Вот пусть Степан и отвечает.

— Ответит — за свое. А ты — за свое.

— А ты, наследник? — вырвалось у него злобно.

— Каждый ответит. Итак, получишь инструкции от своего иностранного босса — приезжай в Опочку.

— Ничего заранее обещать не могу, но…

— Меня очень интересует «Троица торжествующая».

По дороге домой я заглянул к доктору в желтую хижину: они с Ларой распивали чай и меня угостили. Скудное солнце светило сквозь кисейное кружево, зажигая нежным пламенем алые розы в стеклянном кувшине на подоконнике, отражаясь в зеркале самовара на столе. От этой старинной пасторали у меня заныло сердце.

Художница уговаривала старика разрешить ей сделать несколько зарисовок больных.

— Ты можешь напугать, Ларочка…

— Я незаметно, из кустов, ну пожалуйста!

— Ты ж вроде меня собиралась увековечить.

— Само собой! Но ваш портрет требует времени и полной отдачи. А это просто несколько набросков. Меня ужасно заинтересовало, дядя Аркаша, ваше наблюдение о мистиках в сумасшедшем доме. Босх в гробу перевернется.

— Ну, если очень осторожно…

— Клянусь!

— Аркадий Васильевич, и давно вы в Опочке процветаете?

— С пятьдесят первого. Как назначение после института получил, так вот на всю жизнь и застрял. И лежать, конечно, в этой земле.

— В дворянском склепе не хотите?

— Нет, увольте! — Доктор засмеялся. — Я уж на кладбище, рядышком с женой. Она тоже медичка была, вместе учились. Из-за жены и остался в Опочке навсегда, на повышение не шел — у нее легкие слабые, а у нас тут сосны, ели, воздух! Ну а потом уж к могиле привязался, — как-то странно добавил он.

— От туберкулеза умерла?

— От пневмонии. — Старик закурил папироску.