– Полгода – это недолго. Я бы не делала из этого никаких выводов. – И мысли ее обращаются к деталям, не сухим мелочам расследования, а совершенно другим фактам. Рукам Криптографа. Его голосу, улыбке и хмурости. Вам нравится ваша работа, Анна?  Странный вопрос. Непривычный. Никогда клиенты не спрашивали ни о чем подобном.

Они поднимаются по лестнице. Узкие окна, тонкие полосы стекла. Мелькает внутренний двор, керамические фонари, клочок ясного ноябрьского неба.

– Полгода. Но полгода Налоговой – это не полгода. Это может быть пожизненно, – улыбается Немовелян. – Для жертвы, по крайней мере.

– Мы предпочитаем термин «клиенты», – отвечает Анна, и часть ее, жесткая часть, напрягается, точно мускул. Будь осторожна. Берегись. Это бухгалтер человека, у которого есть фальшивые счета. Сейчас не место и не время витать в облаках.

– Конечно. – Немовелян все еще улыбается. Искривленные зубы не сочетаются с идеальным лицом. – Я не знаю вас, Анна. Я хорошо знакома с Британской Налоговой службой, я не раз с ней работала. Люди из ночных кошмаров. Это комплимент, поймите меня правильно. Но вас я не знаю. Я полагаю, вы штатный инспектор? Обычный или старший?

– Мы больше не пользуемся этими словами. – В естественном свете Анна видит, как Немовелян кривит губы. Гримаса раздражения.

– И какие слова вы используете?

– Я инспектор категории А2.

У стены скульптура из металлических прутьев, абстрактная, змееподобная, устрашающая. В конце коридора – одностворчатая дверь. Немовелян останавливается перед ней.

– Что ж. Надо было прислать инспектора категории А1, – говорит она невыразительно, будто ничего и не сказала, и Анна чувствует, как легкий гнев рябью, текучей плазмой пробегает по ней.

– Мы пришли, – добавляет бухгалтер и открывает дверь.

Небольшая комната, скромно обставленная, но столь же внушительная, как стеклянный зал.

Стол – пятнадцать футов, столешница из темного дерева, таких больше не делают, – за столом двое мужчин. Две картины на стене, в тусклом свете, и обе Анна видела раньше, бесчисленное множество раз, на бесчисленных репродукциях, и теперь узнала, будто свои собственные.

На восточной стене большое окно. Снаружи деревья, кедры и серебристые березы, тисы и клены, свет играет на ветвях и листьях, – и больше ничего. Деревья ли такие старые и густые, или внутренний двор такой широкий, но за ними не видно ни стены, ни города. Будто смотришь на живую картину или сквозь какой то невообразимый объектив. Волшебный телескоп.

– Марк Фаггер, Маркус Кри, – произносит Немовелян. – Это Анна Мур.

Анна отвлекается от созерцания деревьев и видит, что мужчины встали. Оба так неприметны, воплощенные бухгалтеры, и в этот момент Анна, внезапно разозлившись, не может сосредоточиться и различает их только по возрасту.

– Инспектор Мур. – Старший, американец со Среднего Запада, очевидно, смутился, когда она не пожала его руку.

Анна идет мимо него к столу. Напряжение разливается по телу, яркое, точно ртуть. Она знает: злость – это не сила, хотя кажется ею. Ее никогда не оскорбляли бухгалтеры – не сомневались в ее профессионализме, как Немовелян, – но она слышала об этом от Дженет Салливан. Если исход интервью казался неизбежным и нежелательным, бухгалтер иногда пытался мешать работе, осторожно оскорбляя инспектора. Нет закона, что бухгалтеры должны быть подобострастны, и отвечают они в первую очередь перед клиентами. У Налоговой долгая память, и инспекторы не любят помех. Но некоторые бухгалтеры шли на риск.

Или, может, она всего лишь сказала правду. Возможно, она не ожидала увидеть Анну. Есть другие, старше и опытнее. Действительно могли прислать инспектора категории А1, разве нет? Почему, думает Анна, почему они выбрали меня?

Она снимает пальто, кладет портфель на стол, щелкает замком.