– Вы расскажете о счете?

– Нет, – говорит он медленно, – вряд ли расскажу. Мне очень жаль, и я готов заплатить. Разумеется, я могу заплатить. Этого хватит, как вы думаете?

– Хватит для чего?

– Чтобы закрыть дело. – Она замирает.

– Что ж. Вы не обязаны объяснять мне, почему делаете то, что делаете. Вам не вменяется уголовное правонарушение – мы предпочитаем, чтобы наши клиенты приносили доход, пока это возможно. Но если вы признаёте наличие этого счета, остаются основания для расследования, – говорит она, спрашивая себя, правда ли это, почему она хочет, чтобы это было правдой, и что означает, что она этого хочет. – Налоговая не имеет привычки закрывать дела на данной стадии.

– Понимаю, – произносит он, медленно, словно обдумывал что то другое и от него отказался. – Вы случайно не знаете, сколько я должен?

Она легко касается клавиш, почти бесшумно, глаза следуют за текстом, когда он появляется на экране.

– Одиннадцать миллионов девятьсот семьдесят пять тысяч четыреста двенадцать софтов, – говорит она и прибавляет, почти извиняясь: – И четырнадцать центов. Включая штраф за неуплату налога в течение столь долгого времени…

– Вы получите эти деньги на следующей неделе.

Она сохраняет файл и выключает компьютер, экран гаснет, становится мертвенно серым. Свет с улицы почти не освещает комнату. Анна ищет садовника внизу между деревьями, но фигура уже скрылась из виду.

– Мы закончили?

Она поворачивается на звук голоса. Лампы в комнате еще выключены. В сумерках ей чудится, что Криптограф удивлен.

– Закончили. Пока. – Он склоняет голову.

– Конечно, – говорит он и встает. – Ну что же. Было приятно, Анна.

– Сомневаюсь. Но спасибо вам.

– Нет, правда. Неожиданно приятно, честное слово. – Она видит его улыбку и радуется ей. – Можно вас проводить?

– Я буду рада. – И он ее провожает. По бесконечным коридорам, мимо фарфора и селадона, мимо залов стекла и залов кремния, туда, где под безоблачным небом Лондон ждет надвигающейся ночи.

Только позже, оставшись одна, она поняла, что доверяет ему. Это приходит к ней как нечто само собой разумеющееся, будто все давным давно решено, и она знает об этом уже некоторое время: будто ее сознание узнало последним. Несмотря на его невозмутимость, его любезную уверенность, сдержанную самонадеянность и даже на всю очевидность его мошенничества, Анна похожа на Теренса в комнате с цветами. Она доверяет Лоу. Она смеется над собой в темноте.

Часами размышляет об этом доверии, испытывает его. И еще позже, в первом часу ночи, вспоминает вопрос, на который не ответила. Тот, который Джон Лоу не вполне задал. Все ли имеет цену?

– Теперь я вспомнил, отчего ему сочувствовал.

– Отчего?

– Ты могла бы закрыть дело. Это не сложно, раз Налоговая загребла своими грязными лапами его грязные деньги. Им больше ничего не нужно.

– Деньги теперь не грязные.

– Деньги всегда грязные. Ты могла бы поговорить с Советом. С теми, кто так милостиво тебе улыбается.

– Не хочу.

– Почему?

– Потому что это неправильно.

– Разве?

– Потому что я хочу его понять.

– Ты сделала свою работу и завершила ее с похвальной быстротой. Что ты теперь собираешься с ним делать?

Они сидят на лужайке у собора Святого Павла, бок о бок, на траве, едят жирную бразильскую еду с лотка уличного торговца. Анна чувствует, как Лоренс осторожно оперся на нее. Лишь отчасти из за возраста. Погода мягкая, как часто бывает: последнее тепло перед окончательным наступлением зимы. В золотистых лучах солнца они едят и разговаривают на газоне старого кладбища.