В некоторых вещах ей всегда не везло. Не то чтобы Анна считала себя невезучей – хотя всегда тайно верила в судьбу, – но в ее время каждый видел всевозможные страдания. Фигура на соседнем сиденье в метро, на экране веб камеры, в сводках новостей, под соседним мостом. Бывает и хуже,  вот что говорят, и это правда, столь бесспорная, что может быть и частным случаем лжи. Уловка, что возникает из бессмысленности.

Жалованье Налоговой никогда не сделает Анну богатой, но она и не бедна. Ей не приходится смотреть, как умирают люди, не доводилось терять любимых раньше времени – по крайней мере, они оставались живы. Она любила и была любима, и не раз (при том, что знала много чего о секретах и обманах, больше, чем хотели бы все ее любовники). Ей везло в любви или смерти. Тут что то другое, тоньше.

Ей не повезло со временем. Слишком рано. Слишком поздно. Младший ребенок в распадающейся семье, созерцающий закат и падение, пока хватало сил. Она всегда наблюдала, а родители всегда падали или были на грани падения, как жалкие дети, как пара неловких конькобежцев на старом катке. Младшая сестренка яркой звезды, шумной, талантливой, красивой – так всегда говорили, – и потому Анне остались только слабость, сомнение, ирония. Как будто ее характер сложился так, чтобы заполнить Мартины лакуны. Самая юная студентка в университете, бесконечно маленькая, никогда не умела схватывать на лету, все хотела спросить, но никогда ничего не спрашивала. Никогда не оказывалась в нужном месте в нужное время. Она была самым зрелым стажером, неожиданно старше всех, кто проходил практику в Налоговой. Она была влюблена в своего учителя.

Слишком рано, слишком поздно. Но она не считает себя невезучей. Особенно теперь.

Когда она думает о нем – довольно часто – у нее теплеет на сердце. Не то, что она ждет новых возможностей. Всего лишь чувство зарождающейся легкости. Ей повезло, его имя рядом с ее, с одним из многих других имен. Провидение. Ее сердце оживляется чем то временным, страстью, мечтой о страсти.

Что то от Джона Лоу осталось на ней – запахом, золотой пылью. Все изменилось почти мгновенно. Однажды она проснулась знаменитой. Вот что такое известность, думает она: занимать мысли других, не наблюдать, а быть объектом наблюдения; и ее это возбуждает.

Мистер Германубис, рыская по коридорам Налоговой, подобно какому то инспекторскому демону, вежливо выпрямляется, проходя мимо нее. Можете звать меня Сухдев,  говорит он ей однажды утром. Сухдев,  пробует она, но не может выговорить. За тунисским кофе и финскими конфетками Дженет Салливан плачется, что видит своих детей дважды в месяц, и демонстрирует истрепанные фотографии. (Трое подростков, все девочки. Высокие, широкие в кости.) Старейшая официантка любимого бара Лоренса встречается взглядом с Анной и кивает, словно тоже в курсе. (Она то откуда? удивляется Анна. Но ведь кивает же.)

Она теперь видит Карла гораздо чаще, и что бы их ни свело, оно их сблизило. Посторонний мог бы даже принять их за друзей. Однажды, когда стемнело, он даже попытался приударить за ней, но она вежливо уклонилась. Я слишком стара для него, думает она. Или (она не сразу это признает, потому что к другим добрее, чем к себе) он слишком молод, болтовня его бесконечна, амбиции банальны. Временами ей неприятно смотреть на Карла: веселье и скрытая под ним, питающая его, теплая человеческая бесчувственность. Но, в общем и целом, Анне нравится его компания. Ей лестно. Ей приятно, что они разные.

Сейчас он говорит, а она ведет машину. Скоро они приедут в клуб, который нравится Карлу, в Лоуэр Марш, что растянулся под Темзой, яркие кубы аквариумов под тоннами речного ила; сотни человеческих спин, рук, язык жестов.