– Она работает в системе. Она говорит: я анализирую систему, я системный аналитик. Я думаю – да пошла ты. Она говорит тебе, чем занимается, а ты не врубаешься. Что это значит? Не похоже на нашу работу. Совсем другое дело. Привет, я налоговый инспектор. Никаких двусмысленностей. Никаких скелетов в шкафу. С налоговым инспектором знаешь, как себя вести.

Машина – это исповедальня, думает Анна. Профессиональное наблюдение, в будущем пригодится. Близость без взглядов в упор. В дороге все не в счет. В машинах люди говорят, чтобы убить время. А Карла и подстегивать не нужно.

– Как бы там ни было. Ты не хочешь все это слушать, да? А вот я бы хотел послушать о тебе. Как твой Кодер?

– Прекрасно. Спасибо, что спросил. – Она щурится с намеком на улыбку.

– Ну, просто я не ожидал тебя вновь увидеть, вот и все. Я думал, ты давно свалила. Вице президент по азбуке Морзе. Представитель Точка.Точка.Точка. Я бы слинял. Говорят, ты закрыла дело.

Она снова качает головой. Некоторое время оба молчат. Воскресенье, машин почти нет, и дорога, будто сама ведет. Они подъезжают к мосту Ватерлоо. Над серо зеленой рекой чайки, десятки чаек. Они изящно парят в воздухе, балансируя в пустоте послеполуденного неба.

– Паразиты, – говорит Карл. – Избавился бы от них кто нибудь. Бывают особые чаячьи вирусы. За это можно даже скостить налоги.

– Они мне нравятся, – говорит Анна. Две чайки взлетают с моста и зависают, переругиваясь, между небом и землей. Гибкие, мускулистые, как танцоры.

– Почему?

– Они предсказывают дождь.

– И что, это хорошо? Так какой он?

– Кто? – Она смотрит на Карла в зеркало. Он глядит на нее, темные зрачки непрестанно движутся, словно он пытается пробуравить ее взглядом. – Не знаю.

– Да ладно.

– Не знаю.

– Да ладно. Я же не спрашиваю, какого цвета у него трусы. Просто скажи, какой он.

Она отворачивается, смотрит на дорогу.

– Я думаю, он воплощение твоей мечты. Властный. На нем как будто все время денежная пыль. Он выделяется в толпе, и я не думаю, что он против.

– Он тебе нравится? – Карл нетерпеливо ждет, а она паркует машину, выпрямляется.

– Я не думаю, что он плохой человек. Не безнравственный. Не знаю, беспринципен ли он. Когда я пришла в Налоговую, я думала, что безнравственность – обязательный талант богача. Лоренс так говорил. Сейчас я в это не верю. Помнишь Лоренса Хинда?

– Кто ж его забудет? Перестань уходить от ответа, ладно? Я как будто с клиентом общаюсь. Он тебе нравится?

Они выходят, она запирает двери.

– Да, – говорит она, обращаясь к нему через крышу. – Нравится. – Она ждет насмешек, ехидных шуток, но Карл отворачивается, смотрит вдоль Корал стрит в сторону моста Ватерлоо.

– Почему?

Потому что я знаю, что он лжет, и от этого он не менее желанен. Потому что я верю ему, думает она.

– Потому что он мне интересен, – говорит она вслух. – Он точно из прошлого или из будущего. Римский император в двадцать втором веке. Принц купец из научной фантастики. Что то вроде. Ты этого хотел? – Она смотрит на Карла и видит, что он больше не слушает.

Он смотрит на силуэты у дверей напротив. Два человека, оба сидят на тротуаре, но один протягивает руки. Побирается, думает Анна. Она давно не видела побирушек. СофтГолд нельзя выпрашивать или давать, разве только что то конкретное – еду, алкоголь, сигареты. В Америке – помнится, ей рассказывали, – есть нищие с машинками для кредитных карт, но это было сказано с легкой улыбкой и тяжелым взглядом, словно это бремя и не ушло никуда.