– Где он?

– Тут и там. Поищите на балконе или в казино. Но вы его найдете, я не сомневаюсь. Я склонен думать, что вам это хорошо удается. – Добродушный упрек. – Очень профессионально, я бы сказал, очень по деловому. И еще, – добавляет он, когда она отворачивается.

– Что?

– Следите за собой, хорошо?

– В смысле?

– Не хотел вас обидеть. Просто совет. По коже ползут мурашки.

– Это не похоже на совет.

– Не принимайте близко к сердцу. Наверху, – повторяет он и кивает в сторону лестницы.

Народу на ступенях толпится не меньше, чем в зале. На самом верху люди теснятся группками, как туристы на смотровой площадке. Они показывают на тех, кто внизу, будто узнают затылки знаменитостей, прически, солидные лысины. Женщина с ниткой жемчуга на шее перегибается через перила, фотографируя, несмотря на запрет. Я имею в виду,  говорит она, почему они выбрали именно это время года? Разве нельзя сделать лето? У нас в Лондоне нет времен года, дорогая,  говорит женщина рядом с ней. В Лондоне есть погода.

Где то в дальних залах бьют часы – семь, восемь, девять… на час больше, чем ожидает Анна. Куда же делось время, думает она. Ничего не сделала, никого не встретила, кроме Теренса, Теренса Катлера, с которым предпочла бы вообще не встречаться.

Она отворачивается от лестничного колодца, опирается влажной ладонью на твердые перила за спиной. Только теперь она понимает дух этого дома: ощущение на краю сознания, незримый электрический рокот эндорфинов и адреналина.

Сердце бьется слишком часто, и она глубоко вздыхает, успокаивает его. Теплый воздух остужает лицо. Она вытирает щеки тыльной стороной ладони, мечтая где нибудь найти зеркало. Две женщины, проходя мимо, улыбаются, идут дальше. За коридором она видит внутренние комнаты, огромные залы, как кабинет Джона, со стеклянными стенами. Толпы сталкиваются с пустотой, словно вот вот провалятся в темноту…

Она видит Аннели. Та в стороне от гостей, прислушиваясь к разговорам, не вполне смеется в ответ. Ее волосы собраны наверх, в них бриллианты, даже через две комнаты Анна видит, как они сверкают, ярко, в соответствии со своими размерами. Она выглядит счастливой, кажется Анне. Но чем дольше она смотрит, тем двусмысленнее становится лицо Аннели, пока – если Анна представит, что у нее нет губ, – лицо не становится совершенно таким, как будто женщина вообще не улыбается. Что то ударяет ее в бок. Рядом стоит Мюриет, смотрит сердито, искоса, в одной руке бокал, другая сжата в кулак.

– Это за что?

– Вы опоздали.

– К чему?

– Ко всему. – И, уже без осуждения, сочувственно: – Вы пропустили все самое вкусное. Натан ел горностая. Вы любите севиче?

– Нет, если ты собираешься меня им бить. Мюриет, ты видела отца Натана?

– А зачем он вам?

– Мне нужно ему кое что отдать, – говорит она; один ответ из многих. Первый, что пришел в голову.

– Подарок?

– Да, – говорит она, – вроде подарка.

– Он был внутри, говорил про деньги, потом снаружи, говорил про снег, потом снаружи с Натаном. А дальше я не знаю. Ему не нравятся праздники. Натан говорит, раньше нравились, а теперь нет. Я вам оставила несколько севиче, – говорит она без всякой связи, будто продолжая приятную тему. – Натан сказал, оно похоже на рыбу. Почему вы так долго?

– Мне нужно было приготовиться.

– Сегодня вы лучше выглядите. – Она касается руки Анны. – Пойдемте погуляем? Я покажу вам что то красивое.

– Хорошо.

– Здорово. Только не сейчас, – говорит Мюриет. – Сначала пойдем к Аннели.