– Аннели, – говорит Анна, и услышав свое имя, Аннели поднимает глаза. В огнях фейерверка ее лицо цвета неона. Первый раз, когда Анна видит ее саму, а не ее красоту. Аннели плачет, черты лица стерты страданием.

Толпа приглушенно рокочет. Что то падает с дирижаблей, вращаясь в свете фейерверков, пока не заполняет небо целиком. Первые хлопья достигают стеклянных комнат и растворяются в пустоте. Ах –  восклицает кто то, как ребенок. Снег!

– Все в порядке.

– Вы уверены? – Они говорят шепотом, торопливо.

– Да.

– Вам нужно сесть. Я отведу вас…

– Нет. Ответьте мне.

– Я не могу вам помочь.

– Не можете, – говорит Аннели почти свирепо, – или не хотите?

– Не могу. Я не знаю, что он сделал.

– Честно?

– Честно.

– Ох. Хорошо. – Аннели вытирает слезы. – Как хорошо иногда разочароваться. Я не знаю, почему спросила вас. Потому что ничего нет страшнее, чем неизвестность, а вы похожи на того, кто знает. Потому что мне нравится говорить с вами. Вы слишком хороши для налогового инспектора. Вы так приятно слушаете, вы знаете об этом? Вам кто нибудь говорил?

– Не трите глаза. Вот.

– Спасибо. – И затем, без всякой связи: – Мы больше не спим с Джоном. Уже несколько месяцев. Я подозреваю, это связано с деньгами. Все остальное тоже. Вы представляете, сколько денег он мог бы потерять за то время, пока занимается любовью?

– Нет. Но я могу посчитать для вас, если хотите.

– Господи, правда? – Она смеется. – Пожалуйста, не надо.

– Что вы говорили о Натане?

– Что?

– Что вы говорили…

Свет включается так же внезапно, как погас. Ночь отступает из стеклянных комнат. Снег падает на крышу, охлаждая теплый воздух. Раздаются нерешительные аплодисменты. Наиболее самоуверенные гости подходят к Аннели, касаются шеи, плеч, шепчут на ухо. Аннели непонимающе качает головой, глядя на Анну.

– Вы говорили, он рассказывает Натану?

– Конечно, потому что Натан понимает. У них в роду математика, вы разве не знаете? Я не говорила? – таким тоном, будто: Ну в самом деле, инспектор, неужто вы не слышали, что говорят люди? Вы что, совсем ничего не знаете!

– Как давно это происходит?

– Недавно, – рассеянно говорит Аннели, улыбаясь – да, слышу,  – и Анна думает: совсем недавно, да, только с прошлого лета, но вслух не говорит.

Вместо этого она вспоминает мальчика, он выходит из озера ей навстречу. Капли стекают с тела. Взгляд, грубый, пробирающий до костей. Испуганный, как ей теперь кажется. Свирепый голос, похожий не на отца, а на мать.

Вы к отцу приехали, да? Вы знаете криптографию? Вы ничего не знаете.

– Можно мне с ним поговорить?

– Что?

Ей приходится повысить голос. Аннели уже почти ушла, толпа нетерпеливо топчется между ними.

– Вы не возражаете, если я поговорю с Натаном?

– Конечно, нет! Хотя, боюсь, он не захочет с вами разговаривать, – и мужчина с комплекцией оперного певца обнимает Аннели за плечи. Восхитительно!  шепчет он, огонь и лед, лучшее от обоих миров, так похоже на вас двоих,  – Анне остается только уйти, гости оттесняют ее, будто рады избавиться. Она ищет Мюриет, высматривает ее крохотную фигурку или узкое личико, берет еще один бокал с подноса, словно ей нужно за что то держаться, но девочки не видно, и ей хочется дышать полной грудью, и вздох растет в груди, и наконец она не может больше оставаться в комнате.

Она идет к ближайшей двери.