|
За дверью высокий холл без лестниц, стертая резьба по базальту. Она минует холл, и комнаты, где люди болтают о своей генеалогии, и любовных связях, и акульих зубах, и о том, что кого то публично отвергли; комнаты, где говорят о бессмертных душах; комнаты, где танцуют в одиночку и парами; комнаты, где канделябры – словно охотничьи рога; комнаты со скульптурами в огнях иллюминации; комнату со скользящими дверями, неотличимыми от стекла вокруг, и за ними галерея с видом на гавань и реку, световые мозаики на воде, и ночной воздух пахнет порохом, который для Анны всегда был запахом перемен и листопада, переворота и падения, и после этой ночи навсегда им останется.
Дверь закрылась позади нее. Гомон мгновенно пропал. Словно толпа, сквозь которую Анна прошла, перестала существовать, словно зимний бал – это лишь акустика – смех, музыка и порочность, – и тишина может выключить его, как свет. Глаза привыкают к темноте. Балконы, зиккурат террас, на всех ярусах каскады зелени. Каждая галерея обегает крыло и сворачивает к юго востоку. По всей длине балконов ниши со скамейками, большинство пустые, только в самых уединенных темнеют фигуры. Негр в темном костюме стоит неподалеку в одиночестве, облокотившись на перила. Мигает огонек его сигареты или сигары. Она не видит Джона, если он вообще здесь. Она закрывает глаза и глубоко вдыхает, будто вынырнув к воздуху. Снег уже перестал, призрачно нереальный, но воздух холоднее после снегопада. Пол влажный от растаявших хлопьев. – Как я выгляжу? Она открывает глаза. Возле нее никого. Чревовещание какое то. Негр стоит, смущая ее пристальным взглядом, не подавая вида, что разговаривал. Но других людей рядом нет. Или же этот кто то наверху, или внизу, вне поля зрения. – Простите, – говорит она мужчине у перил, – вы что то сказали? – Вы смотрели на меня. – На этот раз она замечает, как двигаются его губы. – И как я выгляжу? – Выговор густо черный, лондонский, отточенный деньгами, образованием и чем то африканским, остатками элегантности и богатства. – С пьяных глаз симпатичный, – откровенно говорит она, поскольку все ее запасы вежливости истощились, и немедленно сожалеет, и благодарна мужчине, когда он улыбается и пьяно кивает. – Моих пьяных или ваших? – Я еще не пила, – лжет она. – Значит, с моих, – говорит мужчина, и теперь, когда он повернулся к ней лицом, она может хорошенько его рассмотреть. Худой и нескладный, кожа очень темная. Волосы подсфижены чудно, неровно, торчат косматыми клочьями. Что то в нем смутно знакомое, будто он из тех почти знаменитостей. Под пристальным взглядом Анны он становится к ней одной щекой, потом другой, как во время бритья, и отворачивается. – Хорошая ночь. – Да. – Может, тут все ночи хорошие. – Может быть, – говорит Анна. Они стоят минуту – чужаки, вместе глядят ввысь, как туристы в кафедральном соборе. – Хотя я так не думаю. – Чужой мед всегда слаще. Вы согласны? И звезды ярче. Знаете, – говорит он, – а я вас знаю. – Неужели? – Точно. Мы уже встречались. – Вот как, – отвечает она, и он ухмыляется, мило флиртует. – Думаете, не встречались? – Простите, не… – Не имели такого удовольствия? – Да. – Теперь она тоже невольно улыбается. Он опирается на локоть и шарит в кармане пиджака. – Вот, – говорит он, и Анна берет карточку, поворачивает медный прямоугольник к огням порта.
ТУНДЕ ФИНЧ ТРЭШ ФЕЛЬДШЕР, СПЕЦИАЛИСТ ПО АНТИВИРУСАМ, КРИПТОГРАФ, ДИРЕКТОР ПОП Мы работаем в темноте, мы даем то, что имеем, Наши сомнения – наша страсть, наша страсть – наша работа. |
