Они увидели друг друга раньше, чем смогли заговорить. На лице Аннели – радость, облегчение или смесь того и другого.

– Анна! – восклицает она, когда Анна и Мюриет подходят к ней, и гости оглядываются с принужденным вниманием, как потревоженные посетители в ресторане. – Я думала, вы не придете.

– Конечно, она пришла, – говорит женщина в багрово красной парче. – А кто бы отказался?

– Анна работает в Налоговой, – говорит Аннели, словно это объясняет асоциальные наклонности, и затем, когда окружающие проявляют или симулируют различные степени интереса: – Анна, это Джон Тишьер, бывший министр обороны, его коллега Джейн – Джейн Лютер, экономист, Аслан Саад, математик. Профессор Саад только что спрашивал, как мы можем здесь жить.

Математик пожимает плечами без всякого смущения. Молодой, с тяжелой челюстью, весь в поту. Анна опускает глаза, представляя выражение лица Мюриет, желая повторить его, но девочка исчезла.

– Я задал приличный вопрос.

– Вы были невозможно грубы, – мягко говорит экс министр обороны. – Как и всегда, впрочем. Это, должно быть, цифры виноваты, как вы думаете? Цифры и общество не сочетаются. Ваш муж тоже невозможно груб, миссис Лоу?

– Так груб, что его все потеряли.

Смех, скорее вежливый, чем искренний. Снова голос математика:

– Цифры всегда во всем виноваты. И в моей грубости. Как вы это называете.

– Как мы это называем? – Когда женщина в парче смеется, глаза ее превращаются в ласковые щелочки, будто она в компании старых друзей. В руке у нее сигарета, сгоревшая дотла в бараний рог пепла. – А как бы вы это назвали?

– Любопытство. Числа могут говорить. Например, известно количество людей, живущих в этом доме, и количество комнат, которые они занимают…

– Восемьдесят восемь, я где то читал, – говорит экс министр. – Правильно?

– Но какие великолепные  комнаты! – Джейн прижимается к хозяйке. – Вы знаете, они всегда напоминают мне 1600, Пенсильвания авеню…

– Кто нибудь хочет еще выпить? Анна, выпьете или вы на службе? Джейн, что ты будешь?

– Луну, и звезды, и все, что между ними.

– Вот пока из того, что между ними?

– Мартини.

– Одинарный, двойной?

– На твое усмотрение. Люди в стеклянных домах…

– Восемьдесят восемь комнат, – повторяет Аслан Саад с тяжеловесным упорством. Блеск в его глазах наводит на мысль, что он уже не совсем безобидно пьян. – И всего три обитателя. Это математическое неравенство, если угодно.

– Здесь, разумеется, не только мы, – отвечает Аннели. Слишком быстро, нервно, акцент отчетливее. Бриллианты ослепительно сверкают, мерцают в волосах. – Здесь круглые сутки слуги, охрана, у всех есть комнаты, если надо; учителя живут здесь во время учебного года. Мы не живем здесь одни. Не одни. – Она поворачивается к Анне, содрогаясь для усиления эффекта: – Дома ведь не строят, чтобы жить в одиночку, правда? Мне кажется, дома одиночек немного страшные. Никогда не знаешь, что замышляют их владельцы.

Снова смех, столь же неловкий. Но я живу одна,  думает Анна, но не говорит, решив, что Аннели в этом и не нуждается, Аннели сознает свою ошибку – это ясно по лицу, на мгновение, пока она не берет себя в руки. Аннели поворачивается к другим гостям.

– Простите. Я боюсь, мне нужно кое что обсудить с Анной.

– Налоги? – жадно.

– Аслан, вы извините нас, пожалуйста, Джейн, это в интересах… Джон, простите…

– Я же тебе говорила…– слышит Анна, когда Джейн Лютер отворачивается, но что она говорила коллеге, Анна никогда не узнает, может только догадываться.