Елисеев поднял бровь.

– А как же вы, уважаемый, соблюдаете график выключения света?

– По… по… приблизительно… Чую.

Елисеев обернулся к Теллеру:

– И давно здесь работает этот чувствительный человек? Как долго продолжается это безобразие?

Теллер наклонил голову.

– Первый день. Вчера местный смотритель Пахомов получил телеграмму из деревни – его жена при смерти. Он попросил подмены и умчался, не дожидаясь моего ответа. Григорий Григорьевич, вы же знаете, как трудно сейчас с обученным персоналом – пришлось поставить вот этого. Срочно ищем замену. Простите, но ситуация действительно…

– А этот Пахомов, – зло сказал Елисеев, – он что, просто взял и уехал?

– Так точно.

– Обратно не принимать, – строго распорядился миллионер. Потом помолчал, искоса взглянул на непроницаемое лицо Теллера и, повернувшись к курносому, произнес: – Вот, держите.

Он отстегнул от цепочки свои часы и протянул смотрителю. Тот от изумления застыл с открытым ртом.

– Держите! Не дарю. Это до тех пор, пока не получите служебные.

Парень дрожащими руками принял золотой брегет.

Елисеев снова обернулся к Теллеру:

– Завтра принесите ему часы. Да с будильником! И поставьте сюда на пару дней своего человека, чтобы тот проследил за соблюдением технологии. Понятно?

– Так точно!

Во время этого разговора я снова вернулся к окошку и посмотрел через стекло в зал. Елисеев подошел ко мне сзади и спросил:

– Так что? Где тут может быть второй ход?

– Сейчас. Подождите, – сказал я, не отрываясь от окошка.

Нет, просто наблюдая, я не мог ничего понять.

– Эй, часовой! – крикнул я, повернувшись к парню. – Выключи-ка свет! Как положено.

Служитель робко взглянул на Елисеева, который кивнул, подтверждая мое требование.

Щелчок, и все вокруг потонуло во тьме.

Лай тоже стих.

– Что такое? – спросил я. – Почему не лают?

– Ждут, – коротко ответил Теллер. – Работают молча.

– А почему и здесь темно?

– Общая проводка во всем подвале.

– Главное, не открывайте дверь, Гиляровский, – услышал я голос Елисеева, – а то крысы могут побежать и сюда.

Я приложил ухо к брезенту, попытался вдавиться поглубже в вату – до самого дерева.

Какой-то неровный шум я все-таки смог услышать – похожий скорее на шум прибоя. И еще – тонкий, еле слышный свист – похоже, крысиный писк, издаваемый сотнями грызунов, ринувшихся в эту атаку.

Я представил себе, как в полной темноте эти маленькие отважные терьеры бьются с крысиной ордой, пользуясь только своим обонянием. Час за часом. День за днем.

– И ведь всех крыс передушить в Москве невозможно, – сказал я, – не так ли? Сизифов труд.

– Да, – ответил Елисеев. – Сизифов труд для собак. Крысы плодятся с такой скоростью, что передушить всех просто не получится – всегда прибегут новые.

– Сколько в Москве крыс, интересно?

– Намного больше, чем людей, – сказал Григорий Григорьевич. – Это бич всех крупных городов. Обычно они живут, не пересекаясь с людьми – те крысы, которых вы встречаете на помойках, – это единицы. А вот мы, те, кто хранит большие массы продуктов в подвалах, хорошо знаем, крысы – это живой поток, с которым можно и нужно бороться, но победить его нельзя.

– Включай обратно! – скомандовал я.