Вот раз он в мужикову одежду обрядился, в самую плохонькую, жене своей говорит, попадье, значит (а она была у попа злющая): «Бей меня, — говорит, — по спине и пониже спины, да так, чтобы следы явные остались».

Ну, злой бабе это первое удовольствие. Одной рукой, значит, она попа за волосья, а другой — как цепом по колосьям. Сказать — в раж вошла. Побила, сколько попу для его выдумки надо было.

Поклонился поп попадье и пошел. «Жди, — говорит, — меня с золотом». А сам сюда, под этот курган. Не доходя, лег вот там на тропинке и ждет, когда кудеяры мимо идти будут. А они этой тропой каждый вечер домой к себе сюда, значит, возвращались. Долго лежал, только слышит — идут. Поп и застонал, жалобно-прежалобно.

Кудеяры к нему: «Кто таков? Зачем здесь?»

«Не покиньте, — говорит, — люди добрые, умру. Избили меня буяре, жену увели, детей утопили, я мертвым прикинулся. И то — дохожу».

Думали кудеяры: что им с беднягой делать? К себе они чужих никогда в стан не пускали, да тут жалость их проняла. «Возьмем, — говорят, — а то умрет».

Взяли, принесли в стан. А дело было под их самый главный праздник. И праздник у них тайный.

Вот они попа накормили, обмыли, мазью своей какой-то пользовали целебной — стало спине легче. «Иди, — говорят, — добрый человек, домой».

Заплакал попик: «Куда пойду? И дома у меня нет, и ноги не держат. Дайте мне, мол, святые люди, хоть до утра отлежаться».

Опять кудеяры его пожалели: «Ладно, — говорят. — Мы хоть и не святые, а все не звери. Только мы тебя в амбаре закроем».

Так и сделали. А сами своему богу службу править собираются.

Поп опять молит истошным голосом: «Пустите, мол, меня на воздух, тут дух тяжелый, да и клоп свирепый меня, убогого, до конца заест».

И на этот раз кудеяры его пожалели. Мешок на голову попу надели, руки связали и на травке хитреца положили. «Спи», мол. А моление у них понапачалу было тихое. Услыхать попу было нечего.

Однако хитер поп: мешок вздохом потянул в рот, поймал холстину да прокусил. Зубы у него были вострые, что у хорька. Потом к дыре глазами приладился — глядит, а самого аж трясет всего.

Видит: площадка посреди стана, вот эта самая Тарелочка. По четырем бокам площадки столбы закопаны, мне по грудь высотой. К столбам по живому барану привязано, и у каждого барана на рогах по свечке (дело-то было уже ночное). Посреди площадки тоже столб, остальных повыше. На нем тоже баран, только из чистого золота. Ну и ходят вокруг кудеяры да кудеярки, хороводы водят, танцуют польки-кадрили свои кудеярские… Уха, никак, кипеть перестала. Ниже надо котелок приладить.

Глеб укрепил котелок у самых углей.

— Ну вот. Попик мой наутро вроде отдышался.

Просит: «Дайте мне, братцы, провожатого, пусть до нашего села доведет». Дали. Довел кудеяр попа до села, дальше не идет. Они в наши села не заходили.

Видит попик — у себя он (вон неподалеку люди на огородах копаются), осмелел, говорит кудеяру:

«Так, мол, и так, всё я видел, знаю, что вы золотому барану поклоняетесь. Отдайте мне барана, а нет, я с епископом да с войском буярским на вас наступать буду.