|
.. Хоть бы мне пришлось доложить сто рублей - лошадь выиграет. Хоть бы она пала после скачек... Пан барон еще увидит! У лошади колер! Ха-ха-ха! - разразился он демоническим смехом. Осмотрев лошадь, все трое прошли в канцелярию, где Вокульский уплатил, что причиталось, поклявшись в душе никогда в жизни не упоминать про колер. Прощаясь с директором, он спросил: - Нельзя ли пустить лошадь на скачки, не указывая фамилии хозяина? - Сделаем. - Только... - О! будьте спокойны, - ответил директор, пожимая ему руку. - Для джентльмена скромность - первая добродетель. Надеюсь, что и пан Марушевич... - О! - подтвердил Марушевич и произвел такое выразительное движение головой и руками, что не могло быть никакого сомнения в том, что тайна глубоко погребена в его груди. Обходя манеж, Вокульский услышал сначала хлопанье бича, а затем перебранку четвертого господина с помощником директора. - Это невежливо, сударь мой! - кричал четвертый. - У меня костюм лопается по швам... - Выдержит, - флегматически возражал пан Шульц, хлопая бичом в сторону второго господина. Вокульский вышел на улицу. Он простился с Марушевичем и уже садился в пролетку, как вдруг ему в голову пришла странная мысль: "Если эта лошадь возьмет приз, панна Изабелла полюбит меня..." Остановив извозчика, он снова пошел в манеж; животное, минуту назад для него безразличное, вдруг стало близким и дорогим. Входя в денник, он услышал тот же характерный звук, будто кого-то колотили головой о стену. И действительно, из-за перегородки выскочил мальчик Щепан с пылающими щеками и взъерошенными волосами, которые, по-видимому, только что трепала чья-то рука; следом за ним появился конюх Войцех, вытирая о куртку слегка засаленные пальцы. Вокульский дал старшему три рубля, младшему рубль и обещал их поблагодарить, только бы за лошадкой был хороший уход. - Уж буду, сударь, беречь ее пуще жены, - ответил Войцех, кланяясь в пояс. - Да и хозяин ее не обидит, будьте уверены... На скачках, сударь, кобылка полетит как ветер... Вокульский вошел в денник и с четверть часа пробыл с лошадью. Ее нежные ножки вызывали у него беспокойство, и он вздрагивал всякий раз, как по ее бархатистой коже пробегала дрожь: ему казалось, что она заболевает. Потом он обнял ее за шею, а когда она положила голову ему на плечо, поцеловал ее и прошептал: - Если бы ты знала, сколько от тебя зависит... если бы ты знала! С той поры он по нескольку раз в день ездил в манеж, кормил лошадь сахаром и ласкал ее. Он чувствовал, что в его трезвом уме пускает ростки нечто подобное суеверию. Если лошадь встречала его весело, он радовался этому, как хорошей примете; когда она была грустна, сердце его терзала тревога. |
