|
Ленцкий смотрит на него остекленевшими глазами, так и не понимая, что, собственно, происходит. Не простившись с адвокатом, он надевает шляпу и уходит, негодуя: - Из-за этих адвокатов и евреев я потерял не меньше тридцати тысяч... Можно было получить сто двадцать тысяч. Старик Шлангбаум тоже уходит. По дороге с ним заговаривает Цинадер, красавец брюнет, красивее которого пан Игнаций никогда не видывал. - Что за дела вы делаете, пан Шлангбаум? - говорит красавец. - Этот дом вполне можно было купить за семьдесят одну тысячу. Он сейчас больше не стоит. - Для кого не стоит, а для кого стоит. Я всегда делаю только выгодные дела, - задумчиво отвечает Шлангбаум. Наконец и Жецкий покидает зал, где уже начинаются следующие торги и собирается новая публика. Пан Игнаций медленно спускается по лестнице, размышляя: "Итак, дом купил Шлангбаум, и купил именно за девяносто тысяч, как предсказывал Клейн. Ну, да ведь Шлангбаум - не Вокульский... Нет! Стах такой глупости не сделает... И насчет панны Изабеллы тоже все вздор, сплетни!" Глава девятнадцатая Первое предостережение Был уже час дня, когда пан Игнаций, смущенный и встревоженный, возвращался в магазин. Как можно было потратить попусту столько времени... и к тому же в часы наибольшего наплыва покупателей? А вдруг случилась какая-нибудь беда? И что за удовольствие таскаться в такую жару по улицам, вдыхая пыль и вонь расплавленного асфальта! День в самом деле выдался на редкость знойный и яркий: тротуары и мостовые накалились, к жестяным вывескам и фонарным столбам нельзя было прикоснуться, а от ослепительного света у пана Игнация слезились глаза и их застилали какие-то черные пятна. "На месте господа бога, - думал он, - я бы половину июльской жары приберег на декабрь..." Случайно взглянув на витрины (он как раз проходил мимо), пан Игнаций остолбенел. Выставленные товары не сменялись уже вторую неделю. Те же статуэтки, майолика, веера, те же несессеры, перчатки, зонтики и игрушки! Ну, видано ли подобное безобразие? "Подлец я, и больше ничего! - сказал он себе. - Третьего дня напился, сегодня шатаюсь по городу... Этак лавочка скоро полетит ко всем чертям, ясно!" Едва он переступил порог магазина, не зная, что больше у него болит, сердце или ноги, как его подхватил Мрачевский. Он был уже подстрижен и причесан по варшавской моде и по-прежнему сильно надушен; из любви к искусству он обслуживал покупателей, хотя был теперь гостем, да еще прибывшим из далеких краев. |
