|
.. А что уж говорить о целом разговоре, - чуть слышно прибавил он. Он продолжал укладываться и, собирая вещи, вышел в гостиную. Прошла минута - нет его, две - все нет... Заглянул я в раскрытую дверь, а он стоит, опершись на стул, и неподвижно смотрит в окно... - Стах... Он очнулся: - Чего тебе? И опять принялся укладывать вещи. - Что-то с тобой неладно. - Ничего. - Я уже давно не видел тебя в таком состоянии. Он усмехнулся. - Наверное, с тех пор, как зубной врач неудачно вырвал мне зуб, к тому же здоровый... - Мне что-то не нравятся твои сборы. Ты ничего не хочешь мне сказать? - Сказать? Ах да... В банке у нас лежит тысяч сто двадцать, так что денег вам хватит... Потом... что же еще? - спросил он сам себя. - Ага! Можешь уже не скрывать, что я купил дом Ленцких. Напротив, пойди туда и назначь всем квартирную плату на прежних условиях. Пани Кшешовской не мешает повысить рублей на пятнадцать, пусть позлится; но бедняков не притесняй... Там живет какой-то сапожник, студенты, - бери с них, сколько дадут, лишь бы аккуратно платили. Он взглянул на часы и, увидев, что время еще есть, растянулся на кушетке и замолчал, закинув руки за голову и закрыв глаза. Видеть его в таком состоянии было в высшей степени грустно. Я присел у него в ногах и спросил: - У тебя что-то случилось, Стах? Скажи, что с тобой? Я заранее знаю, что не смогу помочь, но, видишь ли... огорчение - это как отрава: лучше его выплюнуть... Стасек опять улыбнулся (как я не люблю эту его улыбочку) и, помедлив, ответил: - Помню, однажды (давно это было) сидел я в избе с каким-то субъектом, и что-то он необычайно разоткровенничался. Плел всякие небылицы о своей семье, о своих связях и подвигах, а потом весьма внимательно выслушал мою повесть. Ну, и хорошо ее использовал... - Что ты хочешь сказать? - Только то, старина, что поскольку я никаких признаний из тебя вытягивать не собираюсь, то и сам не намерен их делать. - Что? - воскликнул я. - Вот как ты понимаешь дружескую откровенность? - Полно, - ответил он, вставая. - Это, может, и милая вещь, но только для институток. Впрочем, мне не в чем изливаться, даже перед тобою. Как мне все надоело! - пробормотал он, потягиваясь. Тут наконец явился этот дармоед-лакей; он взял чемодан Стаха и сообщил, что лошади поданы. Сели мы в экипаж, Стах и я, но до вокзала не обменялись ни словом. Он глядел на звезды и посвистывал сквозь зубы, а мне казалось, что я еду - на похороны... На вокзале нас встретил доктор Шуман. - Ты едешь в Париж? - спросил он. - А ты откуда знаешь? - О, я все знаю. Даже то, что этим же поездом едет пан Старский. |
