Что мы имеем в данном случае? Некоторое количество женщин, ставших жертвами невероятного и до сих пор необъясненного феномена, и некоторое количество родившихся в результате этого детей, чуть‑чуть не таких, как обычные дети. Как известно, каждая женщина желает, чтобы ее собственный ребенок был совершенно нормален и в то же время превосходил всех прочих детей. Так вот, когда какая‑то из наших женщин оказывается изолированной от остальных вместе со своим ребенком, она все чаще начинает замечать, что ее золотоглазый ребенок, в сравнении с другими, которых она видит, не вполне нормален. Она подсознательно пытается не допустить подобных мыслей, но рано или поздно ей приходится либо согласиться с фактами, либо как‑то смягчить их действие. А самый простой способ это сделать – перенести отклонение от нормы в такое место, где оно перестает выглядеть таковым. В данном случае такое место существует, одно‑единственное – Мидвич. И вот они забирают детей и возвращаются, и все благополучно приходит в норму – по крайней мере на некоторое время.

– Благополучно? – переспросил мистер Кримм. – А как же миссис Вельт?

– О Господи! Самый что ни на есть рядовой случай истерии, – пожал плечами доктор Уиллерс.

– А кто такая миссис Вельт? – спросил Бернард.

– Это вдова, которая содержит в поселке магазин. Миссис Брант как‑то раз зашла туда и увидела, что она, вся в слезах, колет себя булавкой. Это показалось миссис Брант, мягко говоря, странным, и она отвела ее к Уиллерсу. Миссис Вельт продолжала колоть себя, пока Уиллерс не дал ей успокоительного. Придя в себя, она объяснила, что, меняя пеленки, нечаянно уколола ребенка булавкой. По ее словам, ребенок пристально посмотрел на нее своими золотыми глазами и заставил ее раз за разом втыкать булавку в себя.

– Самый заурядный случай истерического припадка, какой только можно найти. Власяницы и тому подобное, – сказал доктор.

– А еще случай с Харриманом, – продолжал мистер Кримм. – На его лицо было страшно смотреть. Нос сломан, зубы выбиты, под обоими глазами синяки. Он сказал, что его избили трое неизвестных, но никто их не видел. Но зато двое поселковых мальчишек рассказывают, что видели в окно, как он изо всех сил молотил себя по лицу кулаками. А на другой день кто‑то заметил ссадину на щеке ребенка Харриманов. Джанет может подтвердить.

Джанет кивнула. Уиллерс заметил:

– Если бы Харриман заявил, что на него напал розовый слон, меня бы и это не слишком удивило.

– Гм, – уклончиво сказал Бернард. – А что вообще думают по этому поводу в поселке? – спросил он.

Джанет ответила:

– Есть разные мнения. Большая часть матерей отгоняет от себя тревогу – пока. Это не так странно, как может вам показаться. Существует какая‑то таинственная связь между матерью и ребенком, и матери эта связь приятна. Есть еще и вполне понятная защитная реакция, ее поддерживают слухи, которые распускают «старые ведьмы», как их называет Зеллаби. Мужчины относятся к проблеме вообще на удивление хорошо. Они смотрят на детей с куда меньшей приязнью, чем женщины, но ради своих жен стараются это скрыть. Вы согласны с моим мнением, доктор?

Уиллерс что‑то проворчал, но кивнул.

Бернард сказал:

– Вы только что упомянули Зеллаби. У него, наверное, есть на все это своя точка зрения?

– Наверняка есть, – согласился мистер Кримм, – но, как ни странно – а тем более для Зеллаби, – во время всех последних дискуссий он только слушал, но ничего не говорил – Кримм покачал головой, как бы сокрушаясь из‑за странного поведения старого друга.