– Наверняка есть, – согласился мистер Кримм, – но, как ни странно – а тем более для Зеллаби, – во время всех последних дискуссий он только слушал, но ничего не говорил – Кримм покачал головой, как бы сокрушаясь из‑за странного поведения старого друга.

– Похоже, мне действительно стоит с ним встретиться до отъезда, – сказал Бернард.

– Я тоже этого хочу. Нам иногда неудобно его расспрашивать, – сказал я. – А о вас он все‑таки кое‑что знает. Он мне недавно говорил, что хотел бы встретиться с режиссером нашей маленькой драмы.

Доктор Уиллерс, некоторое время молчавший, прервал свои размышления и с ноткой упрямства сказал:

– Я намерен заявить официальный и профессиональный протест по поводу всего этого, полковник Уэсткотт. Я собираюсь написать по поводу происходящего заявление в соответствующие инстанции, но не вижу причин, почему бы не изложить Вам его суть прямо сейчас. Дело вот в чем: во‑первых, я не понимаю, какое отношение ко всему этому имеет военная разведка; во‑вторых, подобный интерес я вообще считаю оскорбительным.

Мы уже привыкли к тому, что военные вмешиваются во многие области науки – чаще всего, без всякой к тому необходимости, – но в данном случае это действительно не имеет никакого смысла. Естественно, кто‑то должен изучать этих детей всерьез; сам я, конечно, веду записи, но я – лишь обычный сельский врач. Этим должна заниматься группа специалистов. Влияние окружающей обстановки, условий жизни, общения, питания – все это материал для многих томов научных исследований. Что‑то же надо с этим делать…

Он довольно долго говорил с той же убежденностью.

Бернард слушал его терпеливо и сочувственно. Наконец он сказал:

– Я понимаю вас, и лично я с вами согласен. Но от меня мало что зависит. Все, что я могу сказать, – пишите ваше заявление. Запускайте его, а я обещаю проследить, чтобы оно дошло до самого высокого уровня, с которым у меня есть контакт.

– Я постараюсь, чтобы оно дошло до парламента, если, конечно, положение не изменится, – и в самое ближайшее время, – сказал доктор Уиллерс.

Бернард покачал головой и серьезно посмотрел на него.

– А вот этого, доктор, я вам не советую. Действительно не советую. Просто дайте мне ваше письмо, и я его подтолкну, чтобы оно без задержки попало в нужные руки. Обещаю.

Когда мистер Кримм и немного успокоенный доктор ушли, Бернард, чуть нахмурившись, сказал:

– Человек он неплохой, но в нем сидит какой‑то черт. Надеюсь, он не наделает глупостей.

– Но вы же знаете, Бернард, что он прав, – сказала Джанет.

– Конечно, прав. Ими действительно надо заниматься. Но это дело Министерства здравоохранения, не наше. Я свяжусь с ними снова и выясню, из‑за чего задержка…

Вечером, после обеда, я отвез Бернарда в поместье Кайл, представил его Зеллаби и оставил их вдвоем. Вернулся он лишь через несколько часов в состоянии глубокой задумчивости.

– Ну, – спросила его Джанет, – что вам удалось выведать у мидвичского мудреца?

Бернард покачал головой и посмотрел на меня.

– Он меня удивил, – сказал он. – Большая часть твоих докладов была великолепна, Ричард, но сомневаюсь, что ты правильно воспринимаешь Зеллаби. Он, конечно, весьма разговорчив, и порой это напоминает всего лишь сотрясение воздуха, но ты мне передавал скорее форму, а не суть.

– Извини, если я ввел тебя в заблуждение, – сказал я. – Но дело в том, что эта самая суть часто неуловима и порой иносказательна. Далеко не все из того, что он говорит, можно вставить в письмо в качестве факта; он обычно роняет мимоходом какую‑нибудь фразу, а ты потом ломаешь голову – то ли он делает серьезные выводы, то ли просто играет с гипотезами.