‒ Я сказал, прекрати! Немедленно. — Затем добавляю спокойнее: — Не собираюсь тебя бить.

Но воришку так просто не заткнуть.

‒ Помогите! — вопит малец, пытаясь поймать взгляды любопытных прохожих, пялящихся на нас. Как и большинство зевак, окружающие проходят мимо, полагая, что вмешается кто — нибудь другой, а они могут идти. Затем маленький засранец пускает в ход мантру, которую сверхзаботливые родители — и социальные службы со своими предупреждениями об опасных незнакомцах — вбивают в голову детям.

‒ Ты не мой отец! Я тебя не знаю! На помощь!

Трясу его еще сильнее, так что воришка клацает зубами. Шикаю:

‒ Уверен, что хочешь привлечь внимание, когда в твоем чертовом рюкзаке лежит мой кошелек?

Это сразу его усмиряет. Задыхаясь, как лисица в ловушке, прекращает извиваться. Смелости мальцу не занимать ‒ смотрит на меня, сердито нахмурив брови.

‒ Проблемы?

Вопрос задает полицейский, подошедший справа. Оценивает ситуацию строгим взором, пока не узнает меня.

‒ Привет, Бекер! — едва заметно улыбается.

Большинство полицейских инстинктивно недолюбливает адвокатов. И я их понимаю. Копы каждый день рискуют жизнью, чтобы убрать с улиц всяких негодяев, а я и мои коллеги из кожи вон лезем, чтобы их освободить. Часто извращаем действия самих полицейских — как провели арест, имели ли на то основания, — чтобы найти причины вызволить наших клиентов. Конечно, по своей природе это враждебные отношения. Лед и пламя.

Лично мне полицейские нравятся. Конечно, они жесткие парни и временами ведут себя как обличенные властью мудаки, но в большинстве своем — честные люди, пытающиеся выполнять очень трудную работу.

Пол Ноблеки — патрульный полицейский и посещает тот же спортзал, что и я. Мы несколько раз играли в баскетбол, а после пропустили кружку — другую пива.

‒ Как дела, Ноблеки?

Офицер приветливо кивает.

‒ Не жалуюсь. — Показывает на мальчишку, которого я все еще держу за шкирку, как бродячего щенка. — Что случилось?

Прежде чем я успеваю открыть рот, щенок встревает:

‒ Я просто дурачился. Бекер за мной присматривает. Я сказал, что бегаю быстрее него, а он не согласился.

Сначала я чуть было не рассмеялся — мальчишка определенно умеет вешать лапшу на уши. Интересно, он никогда не задумывался о карьере адвоката или политика? Потом возникло желание опровергнуть его выдумки, объяснить все Ноблеки и сдать в полицию. Умыть руки.

Но что-то в лице пацана… не позволило мне так поступить. Выражение глаз ‒ смесь отчаяния и горечи. Малец надеется на мои помощь и сострадание, но в то же время ненавидит свою нужду в них. Есть в этом мальчике некая невинность, в отличие от потрепанных беспризорников. Что-то в нем говорит мне: его еще можно спасти.

И что парень того стоит.

Поэтому я лохмачу его волосы, разыгрывая спектакль.

‒ Я же говорил, что поймаю тебя.

Ноблеки смеется.

‒ Неужели кто-то действительно доверил тебе ребенка? — смотрит на мальчика. — Соболезную.

Тот вздрагивает. Быстро, почти незаметно. Но я улавливаю.

Ноблеки пихает меня локтем и шутливо спрашивает:

‒ Сколько берешь? — У него самого пятилетний ребенок. — Если в ближайшее время я не свожу Эми куда — нибудь поужинать, она со мной разведется.