|
Воспользовавшись ими, насколько это было возможно, их бы без всяких церемоний вышибли из России, как было сделано в Украине и Финляндии. Для Москвы наверняка подыскали бы Скоропадского или Маннергейма. Не случилось этого по тысяче причин. Стратегические ошибки, допущенные, судя по всему, Людендорфом, который не послал из Салоник вовремя морем союзническую армию, как и не уберег резервы во время крупного наступления в 1918 году; огромное усилие союзнических войск и промышленности; голод в Германии, спровоцированный блокадой; падение Болгарии и Турции, и тысяча других причин привели к этому результату; большевистская пропаганда в Германии — всего лишь одна из них, имевшая довольно скромное значение, и то лишь при наличии прочих причин. Эти тысячи факторов ни в малой степени не были предугаданы большевиками: они оказали немецкому империализму огромную услугу, которой тем не менее не было достаточно, чтобы обеспечить его победу. А победа эта означала крах демократии, социализма и большевизма прежде всего. Неплохой расчет! Брест-Литовский мир явился предательством как с точки зрения интернациональной, так и с точки зрения патриотической. Ныне, через призму победы союзников, мир этот предстает в ином свете, нежели в июне 1918 года, когда немцы были в Шато-Тьерри, и коренным образом отличается от того, как он воспринимался бы, если бы привел к введению немецкого военного правления как в Париже, так и в Москве. Я вот думаю, что сказал бы тогда г-н Жан Лонге?
Впрочем, Германия, возможно, ничего и не выиграла, если взглянуть на это под другим углом зрения: слабость русских не спасла ведь ее от полного поражения в войне и полной капитуляции, для нее же было бы лучше, если бы демократическая Россия, управляемая Временным правительством, была представлена на переговорах в Париже с тем же статусом, что Франция и Англия. Такая Россия, пользующаяся влиянием, наверняка настояла бы — тому есть много причин, кроме того, это в ее интересах — на смягчении отдельных условий мира, навязанного Германии победителем. Но всего предвидеть невозможно: политические соображения немецких империалистов были продиктованы надеждой на победу или хотя бы на матч с нулевым счетом. Все это я пишу затем, чтобы показать: большевикам нечего гордиться Брест-Литовским миром как неким росчерком мастера, якобы свидетельствующим о великой прозорливости Ленина. Но покуда речь идет о параллелях с Французской революцией, они не похваляются этим, они предпочитают обходить его молчанием и правильно делают, ведь подобного не отыскать в истории французских революционеров, с которыми они так охотно себя сравнивают. Между французской и русской революциями есть и одно фундаментальное отличие: Во Франции война воспоследовала за революцией; в России революция вышла из войны. Грандиозный взрыв в области освободительных идей в XVIII веке вкупе с экономическим развитием Франции вылились в революцию. Потенциальная энергия французского народа, накопленная в течение веков, превратилась в движущую силу. Последовавшая за революцией война, продлившаяся двадцать пять лет, явилась ее следствием и питалась избытком накопившейся энергии. Не только Вальми и Маренго, но и Аустерлиц и Йена обязаны, хотя бы частично, взрыву революционных идей. Солдат, умиравший ради славы Наполеона, думал, что умирает за свободу. Насколько иной была русская революция! Неудавшаяся ее попытка 1905—1907 годов утомила и лишила иллюзий целое поколение. Русский народ вошел в победный 1917 год уже обессиленным тремя годами войны, которая велась в условиях несравненно более трудных, чем те, в которых находились народы союзнических стран. Материальное и моральное усилие, свершенное им в годы войны, подкосило его. Жизнь даже в самом начале революции уже была разлажена. Все те явления, что приняли угрожающие размеры при революции, — считается, что они являются именно ее следствием, — такие как дезертирство, административная неразбериха, экономический хаос, кавардак на железной дороге, плохое функционирование заводов — все это было уже при царском режиме. |
