У Ильи Журавлева за годы службы в полковой разведке слух обострился настолько сильно, что он мог услышать не только слабый хруст сухой ветки под ногами человека, но и даже, казалось бы, самый незначительный звук: например, расслышать за несколько шагов тонкий комариный писк. Поэтому, услышав позади себя характерный звук горлом и сопровождающее его тягостное молчание, он сразу догадался, что за спиной находится враг. Чтобы не спровоцировать его резким движением на поспешный выстрел, Илья стал всем корпусом поворачиваться довольно медленно. От волнения по его бледному лицу катился градом пот, застилал глаза. Илья развернулся и встретился взглядом не с бандитом, а с черным отверстием дула пистолета системы «Вальтер». Журавлев его хорошо успел рассмотреть, как будто смотрел в артиллерийский бинокль или в подзорную трубу, приблизив смертоносное оружие вплотную к глазам; он даже почувствовал запах горелого пороха. Вид закопченного ствола с мелкими хлопьями нагара на поверхности был жуток.

Выстрелить Илья при всем своем желании не успевал. О том, чтобы что-либо предпринять для своего спасения, нечего было и думать. И тогда молодой фронтовик-орденоносец сделал то, что должен был сделать любой мужественный человек на его месте: насмешливо хмыкнув, назло бандиту, своему сверстнику, нарочно растянул губы в довольной улыбке, давая понять этому фашистскому прихвостню и предателю, что готов умереть за советский народ. Возникшее было непроизвольное желание закрыть глаза, чтобы не видеть пули, летящей ему в побледневший лоб, Илья усилием воли отверг. «Погибать, так с музыкой», — вспомнил он присказку своего командира полка подполковника Трутнева, и уже откровенная издевательская улыбка озарила его посветлевшее лицо.

— Умри, падла! — торопливо выкрикнул Мелнгайлис, выведенный из себя спокойным видом милиционера, и его палец на спусковом крючке дрогнул, собираясь нажать на него.

«Ну вот и все», — опалила Журавлева несправедливая мысль о том, что всю войну он прошел с самого ее начала и до конца, был не раз тяжело ранен, выжил, а вот теперь, практически в мирное время, должен умереть.

Только он так подумал, как раздался выстрел. Илья даже еще успел подумать о том, что уж больно долго летит пуля, чтобы его сразить. Но в эту минуту ноги бандита неожиданно подломились, из уголка перекошенного рта по подбородку ручейком побежала кровь, налетчик выронил пистолет. Зато обеими руками он с поспешной жадностью прижал к себе мешок с деньгами, как видно, даже после смерти не желая расставаться с таким добром, медленно развернулся на ослабевших ногах и упал ничком, накрыв своим телом мешок.

Журавлев, изумленный непредвиденным поворотом дела, поднял глаза и увидел стоявшего неподалеку приземистого парня с обвислыми темными усами, пару секунд назад появившегося из-за сирени. На нем была замызганного вида штопаная-перештопаная одежда серого цвета, в которую одевались немецкие солдаты. В руках бандит держал ППШ с облезлым деревянным прикладом. Из ствола, окаймленного металлической решеткой, поднимался дымок.

— Сдаюсь! — торопливо крикнул парень дрожащим от волнения голосом и, суетливыми движениями сняв ремень с плеча через голову, с отвращением отбросил автомат в сторону. Вскинув руки высоко вверх, криво улыбаясь жалкой улыбкой, залепетал, сбиваясь и запинаясь, очевидно, боясь, что его застрелят раньше, чем он успеет обо всем рассказать: — Я украинец… Василь Пиявка… Это я стрелял, чтобы дать вам знак… Улдис Культя нас послал совершить налет на кассу… Я давно собирался перейти на вашу сторону… ну то есть сдаться… Лучше я отсижу, чем и дальше буду воевать против народа… Латыши, украинцы и русские — братья… братья навек. Черт меня попутал связаться с предателем генералом Власовым… Скажите своему начальству, что я сам сдался… Что вас спас от неминуемой смерти… Замолвите за меня словечко, прошу вас… У меня старенькая маменька… я единственный сынок у нее…

И тут снова прозвучал выстрел, но теперь с другой стороны, от ограды, возле которой, вылезая между частоколом на улицу, разрослась малина, густо увешанная алыми ягодами.