— Тут вот еще один мешок, — подсказал Журавлев и бросил к ногам управляющего тот самый злополучный мешок с деньгами, который стал причиной смерти покусившегося на народное добро Мелнгайлиса.

Авижюс неловко присел на корточки, перевернул брезентовый мешок и, щурясь, взглянул на цифры, аккуратно выведенные мелом на его боку.

— С учетом вновь открывшихся обстоятельств извольте внести небольшую правку, — сказал он и, придерживая шляпу, поднял голову; глядя снизу вверх на стоявших рядом оперативников, беззвучно пошевелил губами, как видно, подсчитывая в уме, а затем выдал: — На данный момент общая сумма украденного составляет триста семьдесят три тысячи. Можете проверить по бухгалтерской книге учета.

Глава 20

Барышня Анеле очень гордилась своей престарелой бабушкой-портнихой и была ей сильно благодарна за то, что она многому ее научила в портняжном деле. Но смириться со скукой, когда наступал вечер и бережливая старушка из экономии гасила плошку с жиром, никак не хотела. Да и не могла, если бы и захотела. Молодость брала свое, и прозябать в компании с неразговорчивой, подслеповатой и полуоглохшей бабкой дни напролет было бы неразумно и несправедливо. Поэтому, когда Андрис попросил на некоторое время приютить у себя сироту Стасю, неожиданное известие Анеле приняла с превеликой радостью и вдохновением. Да и сама престарелая хозяйка дома отнеслась к подселению сироты доброжелательно. Она хоть и выглядела немощной, но из ума своего еще не выжила и понимала, что живой и чересчур деятельной внучке постоянно находиться с ней довольно тягостно, потому как собеседник из нее никудышный.

О своем решении умудренная жизненным опытом старуха ни разу не пожалела, видя, насколько сдружились девушки, обделенные в свое время не иначе как по Божьему промыслу родными сестрами и братьями, а также в юном возрасте лишившись и отца с матерью. Забавно было наблюдать, как они, сидя за машинкой, о чем-то постоянно шушукались под мерный стук челнока, толкались плечами и прыскали в кулачки от одолевавшего их беспричинного смеха.

…Вот и сегодня старуха привычно сидела в плетеном из лозы скрипучем от ветхости кресле. Старческая кровь уже давно не грела, и, несмотря на душный вечер за окном, ее ноги в шерстяных носках были заботливо прикрыты старым пледом. Она хорошо помнила, как неделю назад нечаянно укололась швейной иголкой, и выступившая из черствого пальца капля крови была не алого, а черного, неживого цвета. Пригревшись под пледом, старушка дремала, безвольно распахнув ссохшийся от возраста рот, окруженный глубокими складками серых морщин.

Анеле и Стася работали за машинкой, выполняли заказ женщины из деревни Зираса, расположенной от Пилтене в семи километрах. Перешивали из ее еще не старого льняного платья платьице для ее семилетней дочурки, детская одежда которой за три года поизносилась настолько, что стала для дальнейшей эксплуатации совсем не годной.

— Ой, Стася, что у меня для тебя есть, — таинственным шепотом говорила Анеле, наклонившись к ее уху, щекоча горячим воздухом спадавший завиток светлых волос, поминутно бросая настороженные взгляды на бабушку, изредка сладостно всхрапывающую. — Только об этом никому ни слова… ни полслова, — предупредила она и приложила указательный пальчик к своим алым смеющимся губам. И вдруг тут же серьезно насупила белесые брови, сдвинув их к переносице, с нарочитой капризностью приказала: — Поклянись!

— Грех клясться-то, — смутилась Стася. — Но я тебе обещаю, что никому не скажу.