– Заметил когда? Когда он вошел или когда ты вернулся?

– Нет, когда я вернулся. Вошел‑то он энергично, меня отправил на обед, стал тут хозяйничать. А потом его как будто подменили. Еще у него были мокрые туфли… нет, кроссовки на нем были, кажется… да. И джинсы тоже мокрые внизу. Я еще подумал, где он так успел‑то ноги промочить, но спросить не удалось, он собрал вещи и молча вышел.

– И в тот день ты его больше не видел?

– Почему? Видел, мы же на дне рождения Палехиной гуляли. Ей сорок пять двадцать второго стукнуло. Да там почти все наши были. Только я рано ушел – в шесть часов, мне домой нужно было. Фрол с Хижняком Стасом вернулся, он мне еще пленку отдал с выставки медтехники, но я ее проявлял назавтра. Как раз в редакцию следователь из милиции приходил, смотрел пленку, фотографии… Вроде как вы сейчас.

Евгений отложил пленку, просмотренную уже дважды, взял со стола газеты.

– Спасибо, – протянул лаборанту руку, – ты мне очень помог.

Ближе к обеду он повидался с Палехиной. Людмила Сергеевна рассказала, что видела, как в понедельник Фрол и Нина садились в такси, а в среду он появился один.

– Какой‑то заполошенный, будто сам не свой, представляете? – говорила она с придыханием, глядя на Евгения выпученными, да еще увеличенными линзами очков глазами.

Из всего, что рассказала о Неледине эта словоохотливая женщина, Евгений понял три вещи: что фотокор был в редакции одиозной фигурой, что он уезжал с Ниной в понедельник, а вернулся в среду без нее, и то, что Наумов не соврал: после обеда, в два часа, Неледин был «заполошенный, будто сам не свой».

Это же подтвердил и сотрудник отдела происшествий Мартинсон: «Я его спросил, не встречал ли он Нину, хотел послать ее на пожар в Останкинский район. Нам позвонили – пожар третьей степени, а у меня в отделе, как назло, никого из репортеров не осталось. А он сказал, что не видел. Вот и все. На дне рождения Палехиной о Нине никто не вспоминал – мало ли, где она. Вспоминать стали только назавтра, когда в редакцию пришел следователь из милиции и мы узнали, что Неледина избили хулиганы. Ну и потом, конечно, когда уж ее мать к Черноусу, к редактору, пришла. Он нас всех собрал у себя, рассказал, что произошло, нас по одному следователь вызывал в триста пятую комнату».

Разговор с репортером Хижняком у Евгения складывался по‑другому. В редакции говорили, что они с Нелединым в приятельских отношениях, но сам Хижняк – надменный и, как показалось Евгению, безразличный как к приятелю, так и к Рудинской, если не сказать, ко всем на свете – постарался от близкого знакомства с Нелединым откреститься:

– На ВВЦ он опоздал. Мы должны были с ним встретиться в двенадцать часов…

– Когда вы договорились об этом?

– В понедельник, когда они с Рудинской вернулись из Нагатина.

– А во вторник?

– Во вторник у нас библиотечный день… то есть у меня.

– Ясно. Значит, он был человеком необязательным? Или его неявка была чем‑то из ряда вон? – нашел зацепку Евгений.

Хижняк закурил «Мальборо», вальяжно развалился на стуле.

– Ну, как вам сказать, – криво усмехнулся. – Вообще‑то да, необязательным. Мог, например, взять в долг и не вернуть в срок.

– А мог он, например, спровоцировать драку? Я не имею в виду в тот день, а вообще.

– Мог.