– Но вы пошли к нему в больницу?

– Поехал, – уточнил Хижняк, нравоучительно подняв указательный палец. – Да. Нашел его в палате в побитом, так сказать, состоянии. Рассказал, что им интересовался следователь. Что еще? Ах, да, долг ему отдал. Спросил о самочувствии, яблочек принес. Что еще‑то? Ну и все, пожалуй. Да его вскоре выписали, в пятницу. Я ему вечером еще звонил, он сказал, что у него был осмотр в присутствии понятых и что квартирная хозяйка – та еще сволочь, я вам доложу! – велела убираться, обещала привести другого жильца. Он просил меня присмотреть ему что‑нибудь подешевле, но я так понял, просто хотел несколько дней у меня перекантоваться. В принципе я бы не возражал, хотя у меня ребенок маленький… Но его посадили.

В общем, в редакции он узнал немного нового. В том числе и у редактора по фамилии Черноус. Разве что тот снабдил его ксерокопиями со статеек и репортажей Нины Рудинской.

Уже из машины Евгений позвонил в агентство, отозвался Решетников. Сказал, что Валерия заезжала за «Кенвудом», фотографии Артур Новожилов сделал, а сам он сидит на связи и ждет кого‑нибудь, чтобы поделиться интересными новостями.

«Хоть у него есть новости», – подумал Евгений, раздосадованный не самым продуктивным днем в своей жизни.

ГЛАВА 30

Решетников репетировал фокус с «телекинезом», используя вместо скатерти салфетку. Салфетка ползла по столу вместе с чашкой, не соответствовавшей диаметру картонного кольца, но Решетников нисколько не расстраивался по этому поводу: фокус нужен был ему сейчас только для того, чтобы занять чем‑нибудь руки – это в какой‑то мере успокаивало и позволяло сосредоточиться.

На столе перед ним стоял примитивный диктофон «Протон», включенный на полную громкость.

«…За какое преступление и по какой статье вы были привлечены к суду в одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году? – звучал в комнате уверенный голос Кокорина.

– За изнасилование, – приглушенным голосом отвечал Богданович. ГОЛОС КОКОРИНА: «Часть?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «Вторая». ГОЛОС КОКОРИНА: «А вы говорили – первая. Существенная разница. Кто ходатайствовал?..»

Решетников остановил запись, пометил на листке бумаги, испещренном стенограммой, сделанной во время двух предыдущих прослушиваний: «Воронова!», снова включил диктофон. Перемотал пленку, нашел интересующее его место. ГОЛОС КОКОРИНА: «Когда?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «В сентябре и начале октября, кажется…»

Снова ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «… не тайна ее поручение детективу. Проклятые звонки Люсьен Вороновой… это та женщина… в общем, как она представляется, «жертва изнасилования». Извините, не хотелось бы возвращаться…» ГОЛОС КОКОРИНА: «Вы с ней разговаривали?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «Нет». ГОЛОС КОКОРИНА: «Но уверены, что звонила она?» ГОЛОС БОГДАНОВИЧА: «Она или ее сестра…»

В комнату вошел Столетник, Решетников выключил диктофон.

– Чаю хочешь? – спросил Решетников.

– Не хочу. Вик, давай о деле. Что это у тебя за конструкция такая? – Женька кивнул на приспособление юного иллюзиониста.

Решетников отмахнулся, спрятал игрушку в карман и все‑таки включил чайник.

– Только что я встречался со следователем прокуратуры Кокориным.

– Он тебя вызывал?

– Нет, приглашал. Очень мирно беседовали, погуляли по берегу Серебряно‑Виноградного пруда, послушали службу в церкви Покрова Пресвятой Богородицы…

– Короче.