Была ли у Богдановича поддержка «сверху»? Даже при особом таланте Архангельский торговый техникум и Московский годичный институт экономики и бизнеса едва ли послужили ему трамплином в стремительной карьере.

Опоздание на допрос следователь расценил не как недисциплинированность (сослуживцы характеризовали Богдановича как человека жесткого и пунктуального), а как нетактичный прием.

Он достал из портфеля кассетный аудиомагнитофон – подарок ребят из техотдела ФСК. Вещица размером с покет‑бук включалась автоматически при малейшем шуме и отключалась через две секунды после последнего звука. Магнитофонная запись позволяла сэкономить на оформлении протокола в присутствии свидетеля, хотя кредо и опыт Кокорина предполагали визуальные наблюдения: пантомимика составляла предмет его научного интереса. Взгляды и жесты позволяли получить шестьдесят процентов информации, словам же отводилось не более семи. Еще тридцать – тональностям и интонациям, так что последующее прослушивание магнитофонной записи иногда приводило к открытиям.

Факт он считал вещью настолько же «упрямой», насколько и «голой»: из верных фактов можно выстроить ложные выводы.

– Прошу простить за опоздание: попал в «пробку». – Тусклый взгляд, слегка замедленная речь, приглушенный голос должны свидетельствовать об угнетенности вдовца.

– Присаживайтесь, Леонтий Борисович. Нет, не сюда – вот сюда, в кресло. Здесь вам будет удобно.

Эмоциями повелевает правое полушарие, логикой – левое. Каждое координирует разноименную сторону тела. То, что человек старается продемонстрировать, отображается на правой половине лица; что переживает реально – на левой. Именно поэтому Кокорин так установил кресло: его интересовало то, что представляет собой Богданович на самом деле.

Пауза. Кассета в магнитофоне замерла.

– Цель нашей с вами встречи понятна? – завертелась снова.

– Не совсем. – Богданович сбросил ворсинки с рукава, коснулся перламутровой запонки на черной траурной рубашке со стоячим воротничком.

«Нервничает», – сработал детектор лжи в Кокорине.

– Впрочем, да, понятна. Что ж тут непонятного: хранение незарегистрированного пистолета и, как следствие, смерть… Смерть… – Богданович поперхнулся и замолчал. Голова опустилась, последовал надрывный выдох.

– Как следствие – следствие, – скаламбурил Кокорин и улыбнулся: – «Окорочка к окорочкам, а раковые шейки – в сторону».

Пристальный взгляд. Наклон головы – пробуждение интереса.

– Почему как следствие‑то, Леонтий Борисович? Незарегистрированное оружие, почитай, есть сегодня в каждом втором доме. Не все же оно срабатывает?

– Что… вы хотите сказать?

– Только то, что сказал: незаконное хранение вами оружия и боеприпасов – одно, смерть Киры Михайловны – другое. Давайте все‑таки поищем причину ее самоубийства, а не следствие? – Кокорин достал из стола позолоченный портсигар, раскрыл и придвинул к Богдановичу.

«Интересно, что он не отреагировал на оценку «самоубийство», как будто это уже доказанный факт».

– …Или убийства.

Глаза Богдановича сузились.

– А что, вы допускаете, что это могло быть убийство? – проговорил он с удлиненными паузами, демонстрируя недоверие.

– Я допускаю.

– У вас есть основания?

– Есть установленный факт смерти вашей жены. И заключение патологоанатома. Смерть наступила в результате проникающего ранения в область головы. Если мы докажем…

– Кто это «мы»? – Настойчивый взгляд в глаза с резко сузившимися зрачками, обрывание чужой речи, отклон головы назад: враждебность.