– Полгода тому назад. – Он помассировал виски, наклонился вперед и зажмурился, затем откинулся на спинку и тряхнул головой: – Полгода тому назад она узнала, за что я сидел на самом деле.

Теперь у него был вид глубоко несчастного человека, и даже глаза заблестели слезой. Кокорин подумал, возможно, жертва не она, а он, и все, что Кира рассказала детективу Решетникову, могло оказаться вымыслом. Но было то, что мешало Кокорину проникнуться сочувствием к сидевшему перед ним человеку: он не признавал раскаявшихся насильников.

– Как узнала? – спросил Кокорин, выдержав паузу и поняв, что именно этого вопроса подследственный от него ждет.

– От меня. Вернее, я бы ей никогда не рассказал об этом, но по телефону стала звонить какая‑то женщина. Она говорила, что жертва насилия – это ее слова, не мои – жива и ничего не забыла. В другой раз было что‑то вроде угрозы: пусть он не думает, что отделался пятью годами… Ну и прочее в таком духе. Звонков было три…

– Когда?

– В сентябре и начале октября, кажется… Да, именно: незадолго до моего дня рождения десятого октября состоялось объяснение. Кира стала нервничать, смотреть на меня подозрительно, следить за мной. Плохо спала по ночам. Да и я тоже, признаться. Жить в постоянном ожидании разоблачения невыносимо. И я ей все рассказал. В надежде, что станет легче.

– Не стало?

– Наоборот. Неделю она не разговаривала со мной, уверяла, что никогда не вышла бы за меня замуж, знай об этом раньше, отказывалась от еды. В молодости она была актрисой, у нее был муж актер, потом она уличила его в изменах, они разошлись со скандалом. Видимо, профессиональная впечатлительность и неудача в первом браке сказались. Постепенно все наладилось, но только внешне… Внешне, да… На самом деле было достаточно малейшего повода, чтобы возникла ссора. Я предоставил ей полную свободу действий, достроил дачу, купил «Ситроен», не ограничивал в средствах… Насколько, конечно, позволял мой заработок. Сам все время пропадал на работе – расширял производство, налаживал торговые связи… Словом, прятался за работу, чтобы не появляться дома. Не интересовался даже, как она проводит время. Иногда она рассказывала об этом сама – под настроение.

– У нее были подруги?

– Какие сейчас подруги‑друзья, вы сами знаете. Интересов и особых привязанностей за Кирой я не замечал – театры она категорически отвергала, иногда звала знакомых в ресторан, выезжала с кем‑то за город, бывала за границей – в Голландии, Германии, Франции, в прошлом году летом – в Арабских Эмиратах. Посещала массажный кабинет… В общем, вела жизнь праздную, но удовольствия от нее, похоже, не получала.

– А родственники?

– Сама она родом из Пензы, там сейчас живет ее отчим – у него уже другая семья, он Киру никогда не любил и не признавал, даже на похороны не приехал.

– Он знал о том, что она умерла?

– Кирин брат Егор – он переехал в Воронеж и живет сейчас там, да вы его видели на похоронах в понедельник – сообщил.

Кокорин вновь сделал паузу на ведение протокола. Правдивость показаний Богдановича в той части, которая касалась его жены, сомнений не вызывала, постепенно вырисовывался ее психологический портрет: жила с отчимом, значит, непростые взаимоотношения в семье не могли не сказаться на ней; затем – неудачное замужество, супружеские измены – снова травма; потеря работы, отвращение ко всему ненастоящему, фальшивому, театру в том числе и, наконец, второе замужество. В тридцать лет одинокая женщина находит прибежище, начинает новую жизнь, но вдруг оказывается, что и этот человек ее обманывал, и она уже не в состоянии видеть в нем родного, она видит в нем насильника и обманщика, нечистоплотного торгаша.