– Вы всегда хранили пистолет в столе?

– Нет. Иногда я брал его с собой. Иногда держал в сейфе.

– Кира Михайловна знала, что в доме есть оружие?

– Разумеется.

– Вы никогда не замечали за ней склонности к самоубийству?

– Ведете к тому, что я оставил ей пистолет умышленно? – ухмыльнулся Богданович.

– К чему я веду, к тому и приведу, Леонтий Борисыч, – сдерживая раздражение, прикурил сигарету Кокорин. – Отвечайте на вопрос.

– Да, я замечал… Она мне угрожала этим, и неоднократно. Я совал ей пистолет: на, застрелись! Застрелись!.. У меня обойма была с холостыми патронами, специально для нее держал. И когда она начинала кричать, что выбросится из окна, я распахивал окно, а когда кричала, что повесится, я доставал из кладовой веревку: выбрасывайся, вешайся, стреляйся!..

– То есть вы были уверены, что она этого не сделает?

– Не был уверен. Не был! Я тоже живой человек, и у меня тоже есть запас прочности. Иногда он иссякал.

– Не проще ли было развестись?

– Мне что, опять рассказывать о своей любви? Увольте, не стану. Надежда во мне не угасла, а она, как известно, умирает последней: я до последнего надеялся, что Кира перебесится. Небезосновательно, надо сказать: в последнюю неделю у нас скандалов не было – напротив, мир и порядок, мы даже побывали на даче накануне, она проводила меня на вокзал. Я уехал с легким сердцем – думал, смирилась, успокоилась, теперь заживем.

– Вы сказали, что вам известно, с чем она обращалась к детективу?

– Я сказал, что догадываюсь.

– Отмотать кассету в магнитофоне? – потянулся к кнопке Кокорин.

– Не надо, я помню. Да, для меня не тайна ее поручение детективу. Проклятые звонки Люсьен Вороновой… Это та женщина… В общем, как она представляется, «жертва изнасилования». Извините, не хотелось бы возвращаться…

– Вы с ней разговаривали?

– Нет.

– Но уверены, что звонила она?

– Она или ее сестра. Звонки были всегда в мое отсутствие. Они действовали на Киру убийственно, она впадала в истерику и все время порывалась пойти в милицию.

– Вы говорили, что было три звонка?

– До того, как я все рассказал Кире. Потом они повторялись еще и еще.

– А почему вы не хотели подключить к этому милицию?

– Это бессмысленно. Типичный шантаж, вымогательство. Вороновы знали, что я не «клюну» на это, а болезненная реакция Киры их обнадеживала. Они рассчитывали получить деньги с нее, а не с меня. И она собиралась встретиться с ними, но я категорически препятствовал этому. Я понес наказание. Пять лет каторги – вполне достаточно. Тем более что Люсьен оболгала меня, показав на суде, будто я угрожал убийством. О своих финансовых притязаниях она впрямую не говорила, если бы милиции стал известен абонент – хотя я более чем уверен, что звонили из автомата, – она бы не понесла никакого наказания. Разве что за телефонное хулиганство. Глупо. Я объяснил Кире, что она не должна реагировать на эти звонки, кажется, мне удалось ее убедить не обращаться в милицию. Тогда она вычитала в какой‑то газете об этом агентстве… «Шериф», кажется? Звонила, узнавала расценки – я нашел бумажку в телефонном справочнике.

«Или он действительно верит в то, что говорит, или Кира готовила его к своему походу в агентство», – подумал Кокорин.

– Нелогично, Леонтий Борисович, – сказал вслух, – обращаться в агентство, платить деньги, а через два часа кончать жизнь самоубийством. Что же могло произойти в эти два часа? Ведь вы говорите, что в доме в последнее время воцарилось спокойствие?

– Да.