– В ваше отсутствие Кира Михайловна брала деньги?

– Там не хватает полутора тысяч долларов.

– Часть из них вам вернули?

– Триста сорок тысяч в российских рублях.

– Знаете, куда она потратила остальные?

Богданович кивнул:

– На частного сыщика, который обнаружил ее… мертвой.

– Вы с ним разговаривали?

– Сегодня по телефону. Он не сказал, какое именно поручение она ему дала.

– Подобные сделки утрачивают конфиденциальность со смертью клиента, но только в отношениях с органами надзора и охраны правопорядка. Для всех остальных, тем более лиц, которым предъявлено обвинение, это пока остается тайной в интересах следствия. – Кокорину показалось, что Богданович вот‑вот грохнется в обморок: лицо его стало мертвенно‑бледным, он вынул платок и стал отирать лицо, ожидая подвоха, но все же не решаясь задать вопрос, который мог ему подсказать, как вести себя дальше.

– Я понимаю, – проговорил он едва слышно, – понимаю. Для меня это не тайна, Алексей Михайлович.

– Вот как?

– Если можно, стакан водички, пожалуйста…

Кокорин подошел к маленькому холодильнику «Снайге» в противоположном углу, достал бутылку «Ессентуков».

– Я нервничаю, – продолжал Богданович. – Нервничаю от двусмысленности ситуации. Хочу, чтобы вы меня поняли: она умерла… Застрелилась или ее убили, тут уж не мне разбираться… А я – без пяти минут на скамье подсудимых. Я виноват во всем, виноват, и не ищу никаких оправданий…

Кокорин поднес ему стакан с шипящей водой, Богданович благодарно кивнул и выпил залпом.

– Спасибо.

«У него очень крепкие нервы, – думал Кокорин. – И ноль раскаяния. В колонии насильников не жалуют. Пять лет унижений, побоев, потом – пересмотр дела с помощью Рознера. Целое состояние! Его нужно иметь… Конфискации не было, значит, деньги, которые он наворовал до посадки, у кого‑то хранились, а потом сработали. После освобождения – бизнес: от снабженца в продторге до генерального директора. Знакомства, связи, женитьба на актрисе – нищей, неустроенной, вздорной. Трудно поверить, что это была любовь. На любовь этот торгаш едва ли способен. А тогда что?..»

– Вы ее любили, свою жену, Леонтий Борисович? – допечатав страницу до конца, спросил он так, словно это и не допрос был вовсе, а мальчишник.

– Конечно. – На лице Богдановича – удивление, изумление даже. И растерянность: он ведь дал точную посылку, заявив, что знает, зачем Кира обращалась к детективу. А следователь – о другом, совершенно о другом. – Я ее любил, я делал все, чтобы к ней пришло душевное равновесие. Поговорите с моими сослуживцами, они не раз становились свидетелями, как я гасил пожар, который она так и норовила распалить в присутственных местах. Но я молчал и терпел, помня свою вину, молчал и терпел, надеясь, что все образуется и она поймет…

Он замолчал, почувствовав, что следователь не слишком ему верит: Кокорин сидел, подперев большим пальцем подбородок и скрестив руки на груди, и смотрел на подследственного, будто тот был распят иголками на предметном стеклышке микроскопа.

– Извините, мне трудно рассказывать о чувствах следователю прокуратуры.

– Вы всегда хранили пистолет в столе?

– Нет.