– Несмотря на «концы», поселились вы все‑таки в гостинице?

– Это моя слабость – гостиницы. А почему вы спрашиваете? Какое это может иметь отношение к делу? Ну, в гостинице, да. Что в этом такого?

– Раньше вы тоже останавливались в этой гостинице?

– Когда… раньше?

– Разве вы впервые ездили в Архангельск?

– Да нет, почему же? Осенью был. Вместе с Кирой. Да, тоже в гостинице «Север».

– Почему вы не взяли жену в этот раз?

– Она не захотела. А я не настаивал. Видите ли, мы оба понимали, что нам нужно отдохнуть друг от друга.

– Предполагали пробыть там долго?

– Нет… Не знаю… сколько потребовалось бы для решения вопросов. Может быть, неделю. А что?

Кокорин взглянул на него исподлобья:

– Здесь вопросы задаю я, Леонтий Борисович. – И углубился в протокол.

Богданович несколько раз попытался переменить позу в кресле, потом закурил, но вовсе не оттого, что ему этого хотелось – не нашел ничего лучшего, чтобы занять себя и не сидеть истуканом. Запрет задавать встречные вопросы обострил допрос, тут же переставший походить на доверительную беседу.

– Поезда – это тоже ваша слабость? – как бы невзначай бросил Кокорин.

– Нет, моя слабость – самолеты, – съязвил Богданович, отвыкший быть в подчиненном положении. – А поезда – моя сила.

Кокорин почувствовал обиду и вызов и пожалел, что не одернул его раньше: в жестких условиях допроса он вел себя куда менее уверенно.

– Поясните.

– Я не понял вопрос.

– Почему вы не полетели самолетом? Поезд в Архангельск отправляется в двенадцать часов десять минут. Таким образом, у вас выпадал целый день. Вы же деловой человек, Леонтий Борисович? Экономили на билете?

И просьба повторить, и долгие паузы с жадными затяжками дымом, слишком частое сбивание пепла с сигареты – все говорило о том, что на этот вопрос у него нет готового ответа.

– Во‑первых, поездка в спальном вагоне действительно доставляет мне удовольствие, – объяснил тоном, каким воспитатели разговаривают с несообразительными питомцами. – Во‑вторых, в самолете меня укачивает. То есть не то что я не летаю вовсе, но потом целые сутки я прихожу в себя. В‑третьих, в случае задержки рейса я мог потерять больше.

Кокорин перенес его более чем обстоятельный ответ на бумагу.

– Опасались нелетной погоды, значит, – подытожил.

Богданович демонстративно посмотрел на часы:

– Надеюсь, мы с вами не будем говорить о погоде?

– Нет, не будем. У вас сохранился билет?

– Разумеется. Билет, Алексей Михайлович, является отчетным документом.

– Номер вагона и место помните?

– Да. Шестой вагон, девятое место. Не понимаю, черт побери, зачем вам это? Я вообще отказываюсь что‑либо понимать! У меня умерла жена, я…

– Тише, тише, – шепотом произнес Кокорин. Дождался, когда Богданович успокоится: – Не нужно навязывать свой устав в чужом монастыре, Леонтий Борисович. Здесь важно, чтобы я понимал, а ваше дело – отвечать на вопросы.

Богданович вздохнул, погасил сигарету и, поставив локти на колени, обхватил голову холеными руками:

– Бред, бред какой‑то, честное слово! – запричитал. – Я же не отрицаю своей вины в хранении пистолета, но вы спрашиваете о каких‑то глупостях: о погоде, о номере вагона, как будто подозреваете меня в чем‑то.