Да кто вообще осмелится такое делать? У этого клея такой ядовитый, разъедающий запах. Им же легко отравиться. Мне стало противно от всего этого. Раньше к нашему дому никогда не приходили подобные маргиналы, а теперь они разгуливали всюду.

Мне представлялись уродливые исхудалые торчки, давно потерявшие в жизни всякий смысл. И как же я удивился, когда увидел школьников, идущих к углу нашей малосемейки. Подростки лет двенадцати-тринадцати. Да, шпанята по виду, я бы от них чего угодно ожидал, но не такого.

Чего выдумали – клеем дышать!

– Это вы токсикоманы?! – вскрикнул я. – Даже не смейте там делать эту гадость!

Самый мелкий пацан, с шапкой на глазах, обернулся и показал мне средний палец. Я не знал, что это значит, но выглядело оскорбительно. Совсем обнаглели! И куда смотрят их родители и учителя? Куда смотрит милиция или наш комендант хотя бы?

У нас в подъезде, в отдельном помещении сидела специальная старушка, которая должна была следить за порядком в доме и во дворе. Я никогда к ней не обращался и, кажется, время пришло.

Комната консьержа находилась на первом этаже рядом с лифтом. Дверь и прозрачное окно. За ним сидела наша старушка, склонившись над газетой. Я видел её громадные очки в роговой оправе, седую голову и мохнатый пучок волос.

Раньше она активно участвовала в жизни малосемейки. Ничего не могло проскочить мимо её носа, но в последние годы старушка и не высовывалась из своей «будки». Только вглядывалась в лица, когда кто-то заходил в подъезд и что-то писала в свой толстый журнал.

Но когда я подбежал к окну, она и голову не подняла. Я всё время путал, как её зовут, поэтому не здороваясь перешёл к делу:

– Там пацаны за домом нюхают клей. Сообщите в милицию, пожалуйста!

Консьержка не двинулась. Я не думал, что она стала глуховата, а сразу догадался: здесь всё куда хуже. Чуть присев, я заглянул в её лицо и понял, что был прав – старушка умерла на своём рабочем месте. У всех на виду, но в одиночестве.

Наблюдая, как смерть исказила её черты, я сразу забыл о шпанятах-токсикоманах. Передо мной было напоминание, что все мы однажды умрём.

Её глаза всегда сверкали из-под очков въедливым блеском, а теперь его сменила туманная слепота. Лицо обесцветилось. Губы съежились, обнажив жёлтые лошадиные зубы.

Из радиоприёмника на её столе доносилась неуместно весёлая песня.

Я поднялся к своему соседу Каськову. У него в квартире был телефон, мы вызвали милицию и скорую помощь. Нашу единственную бессменную консьержку увезли. Комната на первом этаже опустела. Дверь так и оставили открытой.

Прежде чем запереть комнату, мы с Каськовым, сами не зная зачем, начали всё там осматривать.

– Да у неё даже телефон не работал, гудков нет! – мой сосед протянул мне трубку.

Я послушал – и правда тихо. Тут же нашлась квитанция – телефон два месяца назад отключили за неуплату. Потом мы заглянули в её журнал: последняя сотня страниц была исписана не пойми чем. Я думал, что это почерк такой неразборчивый. Но пару лет назад консьержка писала вполне нормально: имена, даты, всё можно было разобрать, а потом пошли просто закорючки и чёрточки.

И нам стало ясно, что старушка в последние годы только делала вид, что работает на должности коменданта. Она получала зарплату, а по факту жила в консьержном помещении.

Там стояла старая деревянная кровать, с подушкой и одеялом, был уголок, вроде кухни с электрической плиткой, чайником и кастрюлей. Старуха давно тут обжилась. Может ей просто некуда было пойти?

– Когда будет собрание, я выступлю за отмену должности коменданта, – заявил Каськов. – Зачем зря платить деньги? И так зарплату задерживают. А это помещение можно использовать как-нибудь по-другому. Хранить какие-нибудь свои вещи.