Я напомнил соседу, что в нашем доме почти двести квартир. Как делить на всех такую комнатушку?

– Ну, ключи нам оставили, правильно? – Каськов погремел связкой. – А сейчас мы с тобой тут приберёмся и попробуем претендовать на помещение. Сейчас же всё можно приватизировать!

Мне показалось это циничным. Бедную старуху только-только вынесли, а мой хваткий товарищ уже строит план, как бы оттяпать себе общественную комнату.

Но я подумал, что помещение правда стоит убрать: вынести вонючее тряпьё, вещи, которым тут неположенное быть, выкинуть старый журнал с галиматьёй. Всё это казалось чужим позорным секретом. Вряд ли «наша уважаемая консьержка» захотела бы, чтобы о ней осталась недобрая память.

Мы вынесли уже почти всё, когда я сдёрнул ковёр с пола и увидел, что сквозь доски проросли какие-то растения.

То ли желтоватые сорняки, то ли корни пролезли в щель между половицами.

Я попытался выдернуть особо толстый отросток, но у меня ничего не вышло. Он слишком крепко сидел в полу. Я присмотрелся внимательнее и мне показалось, что это напоминает человеческий палец с пустым ногтевым ложе. Тонкий, длинный, будто женский.

И ощущение у меня было такое, словно я потянул кого-то за пальцы. Я испугался и немедленно сказал об этом Каськову. Там что-то спрятано под досками!

Он наклонился к самому полу, посмотрел в упор успокоил меня:

– Ты что? Какие пальцы? Это корни деревьев проросли через пол. Хотя вот этот один… похож на палец!

Каськов тоже попытался выдернуть растения, но и у него не получилось. На этом мы закончили. Мой сосед закрыл дверь и взял ключи себе, сказал, что, когда шум утихнет, подумаем, что делать с комнатой.

Но решать в одиночку ему не дали. Мы вместе с Каськовым ходили на работу и следующим утром нас у подъезда встретил наш активист Иванов. Он видел, что мы вчера выносили хлам из консьержного помещения и поинтересовался чего мы задумали? Уж не решили присвоить себе общую комнату? А ключи куда девали?

Нам пришлось заговаривать ему зубы. Сказали, что бабушка развела в комнате позорный бардак.

Мы пока не опаздывали в институт и решили показать Иванову, как вчера прибрались. Привели его к комнате, Каськов открыл, а там всё в чёрной липкой плесени! Мне сначала показалось, что стены и потолок вымазали сажей, но приглядевшись понял, что это живой грибок.

– Что это такое? – Иванов брезгливо сморщился.

– Вчера этого не было! Ни одной чёрной точки на обоях! – сказал мой сосед и коллега. – И откуда за одну ночь тут взялось столько плесени?

Иванов скривился и выпалил:

– Чудовищно! Сюда надо позвать санэпидемстанцию, чтобы всё обработали. А пока закройте комнату… И лучше завесить окно, чтобы никто этого не видел.

Каськов без сожаления вручил нашему активисту ключи:

– На, занимайся! Нам на работу пора.

Приятель взял меня под руку и потянул на выход.

После рабочего дня, мы с Каськовым увидели, что окно в комнату консьержа с противоположной стороны закрыто чёрной тканью, а дверь туда закрыта.

Я обрадовался, думая, что это уже не моя забота. Слышать больше ничего не хотел об этой комнате.

***

Прошло много дней. Я успел привыкнуть, что на первом этаже рядом с лифтом закрытая дверь и стекло с чёрной занавеской. Никакая старушка больше не следила за мной любопытными глазами, и я перестал поворачиваться в ту сторону до той поры, пока из комнаты не послышался скрежет.

Так скрипят деревянные доски, когда трутся друг об друга. В следующий раз из консьержного помещения прозвучал деревянный хруст.