|
Он смотрит на меня с ужасно сердитым видом и стучит пальцем по своим часам. — Мама, — сказал я, — я в последнее время много думаю о деде. Целая вечность каких-то тресков. Щелчки и шипение международной связи — ни дать ни взять старая граммофонная пластинка. — Извини, дорогой, связь ужасная. — Я сказал, что много думаю о деде. — Мы должны бежать. Горди говорит, еда будет потрясная. Она даже не вспомнила про мой день рождения. — Приятного аппетита, — пробормотал я. — Желаю хорошо провести время. — Пока, дорогой. А потом маленькое свидетельство того, что она все же слышала мои слова. — Ты там особо не грусти, ладно? Она дала отбой, прежде чем я успел что-либо ответить. Я пошел назад в палату, изобразив для сиделки улыбку раскаяния. — Вы были правы, — сказал я, принеся извинения. — Я думаю, мой дед был на войне. — Это всегда видно, — пробормотала она. На мгновение ее лицо приобрело сочувственное, печальное выражение, но тут же снова стало холодно-профессиональным, и она вышла из палаты. Снедаемый безотчетными страхами и тревогами, я поцеловал старика в лоб и наконец покинул этот ужасный мавзолей. В длинном сером коридоре, который вел к выходу, передо мной шествовал на костылях рыжеволосый человек. Я узнал эту копну волос. — Эй, привет! Он развернулся и уставился на меня, лицо у него раскраснелось и покрылось потом от усилий. — А, это ты. — Быстро они вас выпустили. — Как выяснилось, я в порядке. — Вы свалились с пятого этажа. — Я ходячее чудо. — На лице у него появилась гримаса, когда он повел головой, показывая на свои костыли. — Хотя и хромающее. — Я рад, что вы в порядке. Рыжий враждебно посмотрел на меня. — Ты что, так ничего и не понял? Я в недоумении посмотрел на него. — Что не понял? — Ответ — «да». — Что? — Ответ — «да». Бога ради. Ты что — не понимаешь? Ответ — «да». Мойщик окон глубоко, хрипловато вздохнул и развернулся на сто восемьдесят градусов. — И что это должно значить? — спросил я не столько у него, сколько у себя. Не обращая на меня внимания и бормоча какие-то бессмысленные слова, он на неуверенных ногах направился к побитому «роверу» на другой стороне парковки, где ждала его незадачливая семья, видимо недоумевая, почему он не мог шарахнуться о землю посильнее. Когда я вернулся домой на Тутинг-Бек и прошел в гостиную, там сидела Эбби в коротком черном платье, вокруг нее висели воздушные шарики, а она робко улыбалась. На столе стоял шоколадный торт не очень презентабельного вида, украшенный единственной незажженной свечой. — С днем рождения! — сказала она. — Как это неожиданно. Даже не знаю, что сказать. — Садись. Я налью тебе выпить. Она направилась в кухню, и до меня донеслось позвякивание стаканов, дзиньканье льда, бульканье сока и спиртного. Потом я услышал ее голос: — Как у тебя прошел день? — Странновато. А у тебя? — В основном скучно. |
