|
— Я увидела тебя с этой девицей и… Наверное, я просто погорячилась. — Честно говоря, — сказал я, снимая пиджак и опускаясь на диван, — Барбара меня ничуть не интересует. Эбби усмехнулась, и тут я заметил, какая тоненькая на ней футболка, как она подчеркивает очертания ее груди, и не мог отвести глаз. — Как дела на работе? — спросила она. А я спрашивал себя, заметила ли она, как я пялился на нее. — Знаешь, — сказал я, — немного изматывает. — Давай я налью тебе выпить. — Стакан водички мне сейчас в самый раз, — сказал я и тут же услышал, как она зашлепала на кухню. Вернувшись, она протянула мне стакан, но не успел я поднести его к губам, как почувствовал ее руки в моих волосах, ее дыхание на моей коже. — Эбби? Вода была забыта, я второпях поставил стакан на стол, а она уже целовала мою шею, щеки, виски. На мгновение ее язык застрял в моем левом ухе, и я застонал от наслаждения. — Извини, — выдохнула она. — Бедный Генри. Она поменяла положение и села мне на колени. — Эбби? — Ш-ш-ш. — Она страстно поцеловала меня в губы, а я ей вроде бы ответил (так, как, по моим представлениям, это надлежало делать). — Я не ждала, что буду такое чувствовать, — сказала она, когда мы оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание. — Чтобы так скоро. В тебе есть что-то такое… Опьяненный на мгновение, я позволил себе шутку: — Я неотразим. — Не надо портить такую минуту, — недовольно сказала она, кладя свою руку на мою и направляя ее себе под юбку, и я где-то в глубине желудка почувствовал ту же волну паники, что испытал при нашем первом поцелуе, страшную боязнь действия, предательский страх, который невозможно измерить. — Ты уверена? — спросил я. Она снова поцеловала меня, я ответил ей. Я только-только начал расслабляться и получать удовольствие, когда мои мысли вернулись к той ужасной камере, к монстрам внутри мелового круга, безжалостному смеху Старост. И тут я вдруг понял, что Эбби больше не сидит у меня на коленях, а стоит рядом, озабоченная, разочарованная — разглаживает на себе футболку. — В чем дело? — спросила она. — Извини, — сказал я. — Я правда хотел… — Все в порядке. — Мне очень не хочется тебя разочаровывать. — Ты меня не разочаровываешь, — сказала она, хотя с моей стороны было бы самообманом не заметить нотки обиды в ее голосе. — Просто у меня был такой долгий день. Столько всего случилось. — Конечно. — И… О боже… — Что-то среднее между рыданием и непреодолимым позывом к рвоте начало подниматься к моему горлу — огромная, неперевариваемая опухоль истины. Эбби разгладила мои волосы, прижалась ко мне, прошептала в ухо: — Что такое? Что случилось? — Извини. — Я старался проглотить слезы. — Но есть вещи, которые я не могу выкинуть из головы. Это относится к моему прошлому. Эбби поцеловала меня в лоб. — Расскажи мне. — Я должен тебе рассказать… — Из носа у меня потекло, и я почувствовал, как скорбь и бешенство овладевают мною. — Я должен тебе рассказать, как умер мой отец. Проснувшись на следующее утро, наследник трона увидел стоящего перед ним Сильвермана — тот держал в руках поднос с завтраком, большой чайник, письма и свежий номер «Таймс», все это он удерживал с жонглерской ловкостью, которая дается только десятилетиями тренировок. |
