Он вспомнил, каким приезжал в Милан в первый раз. Как тяготился он стажировкой, как рвался в Москву. Как ему казалось, что жизнь проходит мимо. Там, в столице необъятной родины, его впервые приглашали на телевидение, впервые звали выступить на радио, предлагали спеть первые песни. И он так искренне верил в свое большое певческое будущее, что сердце замирало от радостных предчувствий. И красо`ты Милана отходили на второй план, и даже уроки Чинелли он не ценил так, как следовало бы. Наивный мальчик, как он тогда расстроился, что не удалось спеть в «Ла Скала». Ну вот теперь удастся. Ты счастлив? Наверное. Но тот юношеский восторг уже не вернуть, и радостное предвкушение ты не ощущал уже давным-давно. Ну да, концерт. Три концерта. Да, волнительно, но не более того. Отпоешь, сядешь в самолет и вернешься в Москву. Получишь в кассе Госконцерта свои триста рублей. Отстояв очередь часа четыре или пять. О, эти очереди в Госконцерте к маленькому кассовому окошечку под лестницей. Марата всегда поражало, как они умудряются создавать такие огромные очереди из заслуженных, народных, даже всенародных артистов? Зачем? Неужели нельзя сделать два или три зарплатных дня и как-то распределять исполнителей? Или добавить еще одного кассира? Нет. Это делалось специально, чтобы не задирали нос. Чтобы не чувствовали себя небожителями. Кассирша тебе еще и нахамит обязательно. Мол, триста рублей? За три концерта? Не устал, не перетрудился? Вот шахтер в забое – да, тот работает. А вы бездельники. Так что стой себе в очереди и молчи.

Ладно, бог с ней, с кассиршей. Но вот получишь ты свои триста рублей, отвезешь их Кигелю за кооператив. И останутся у тебя от Италии только добрые воспоминания. Как бы ты ни спел эти три концерта, хорошо ли, плохо ли или даже гениально, это ничего не изменит. С тобой не подпишут контракт, тебя не пригласят еще на десять концертов, в турне по Италии. Или, скажем, во Францию, в Париж. Все останется как прежде: одна пластинка-гигант раз в полгода, чаще не положено, очередь, сумасшедшие гастрольные туры по Сибири, Уралу, Дальнему Востоку и союзным республикам, чтобы как-то сводить концы с концами, и кремлевские концерты, на которые нужно вылетать хоть из Владивостока, хоть из Ташкента в любом виде и состоянии. Одно и то же, год за годом. Тебе осталось только получить Народного СССР, но документы уже лежат в министерстве, и Марату перед отъездом дали понять, что, если гастроли обойдутся без эксцессов, их подпишут сразу по его возвращении. И всё. Потолок. Дальше развиваться некуда.

В гостиницу он вернулся далеко за полночь. Сделал себе кофе – в номере оказался и чайник и чайно-кофейный набор с непривычными для советского человека крошечными пакетиками и даже баночкой сливок. Первое желание – собрать все это богатство в чемодан и привезти домой в качестве сувениров – Марат в себе решительно подавил. Только не хватало позориться. Вышел с дымящейся чашкой на балкон, поставил ее на перила, закурил. Кофе хотелось еще на прогулке – от уличных кофеен шел сводящий с ума аромат. Но деньги, деньги. Артисты приехали с абсолютно пустыми карманами, суточные выдадут только завтра. И ходишь ты, такой популярный, в своей стране всенародно известный и любимый, беднее церковной мыши по Милану, не можешь себе чашку кофе купить. Откуда уж тут взяться оптимистичному настрою?

Марик затушил окурок и с грустью заглянул в пачку, взятую еще из дома. В ней оставалось ровно три сигареты. Если завтра с утра им не выдадут суточные, известный и любимый артист еще пойдет у итальянцев на улице сигареты стрелять. Одно утешало – язык он знал и помнил очень хорошо.