Первый концерт прошел неплохо, но все его опасения подтвердились: слишком большие расстояния от артиста до зрителя мешали нормальному контакту. Поначалу Марат пытался быть ближе к людям, спускался со сцены, шел по беговой дорожке вдоль трибун. Но очень скоро понял, что это глупая затея. Даже ходить по стадиону, не сбивая дыхания, так, чтобы это не мешало пению, сложно. Стоит отойти от колонки подзвучки, и ты уже не слышишь себя, не слышишь музыку. А хуже всего, что зрителей на стадионе оказалось очень сложно сдерживать. Милиция стояла по всему периметру, но люди на дальних трибунах жаждали поближе рассмотреть артиста и плавно смещались к центру. Марат чувствовал себя слишком уязвимым в окружении толпы. Прекрасно понимал: кто-то один сорвется с места, пусть даже за автографом, и вся людская масса хлынет на него.

На третьем концерте так и случилось, к счастью, на финальной песне, когда Марат уже делал «круг почета» на машине. Еще одна удача, которая поначалу казалась Марату проблемой, – в Киеве не нашли кабриолет. Выделили артисту обычную, впрочем, по тем временам роскошную, «Волгу», и Марат был вынужден просто открывать окно и максимально из него высовываться. Но в тот раз, когда люди окружили машину, не давая ей проехать, он только радовался, что так случилось. Из кабриолета его бы просто вытащили и разорвали на сувениры.

Работа на стадионе изматывала. Никакого морального удовлетворения он от таких концертов не получал: Марат не видел глаза зрителей, не слышал, как они ему подпевают, а бурное выражение восторга не радовало, а скорее пугало. Но после каждого концерта Мопс приносил ему ведомость на триста рублей, и Марат в ней расписывался. Деньги Мопс хранил у себя, зная, что иначе им до Москвы в целости не доехать – Марат сам попросил администратора поработать еще и казначеем. С ночными кутежами, столь привычными для него на гастролях, тоже пришлось завязать. И из соображений экономии, и просто потому, что не хватало сил. Марик предпочитал отоспаться в номере, чтобы на следующий день снова раскачивать стадион.

Седьмой и восьмой концерты он даже не запомнил, они прошли как во сне. Домой улетал с полностью посаженным голосом, эмоционально опустошенный, с единственным желанием увидеть Машу. Но Маша гастролировала по Казахстану, и встреча откладывалась еще на три дня, а в Москве его ждали на съемки «Огонька» к Восьмому марта.

Деньги Марат сразу по возвращении отвез Кигелю. Андрей обещал помощь с кооперативной квартирой, и Марик не сомневался, что надежнее рук не найдешь.

– Быстро ты, – заметил Андрей, пересчитывая вверенную ему пачку. – Все-таки понял, что надо петь три концерта в день?

– Нет, просто на стадионе работал, – полушепотом ответил Марик, но не из-за конспирации, а из-за адски саднящего горла. – На стадионе же ставка тройная.

Андрей ничего не сказал, но как-то странно у него изогнулись брови.

* * *

Жизнь постепенно налаживалась. Марат вступил в кооператив, и все заработанные деньги отдавал в счет будущей квартиры. Кооператив Андрей подобрал ему удачный, дом строился на удивление быстро, и нужная сумма набиралась легче, чем Марат рассчитывал.

С Машей они встречались реже, чем хотелось бы, каждый катался по своим гастролям, но тем желаннее были свидания. А тут еще и творческая удача. Марата неожиданно вызывали в министерство культуры. Министр культуры – женщина строгая, серьезная, гроза всех артистов и творческих коллективов – на Марика смотрела с улыбкой. Чай предложила. Он не стал отказываться.

– Популярность ваша, товарищ Агдавлетов, бежит впереди вас, – сообщила она, перекладывая какие-то бумаги на столе. – Вот запрос пришел. Знаете, откуда? Из Италии.

Марик вопросительно поднял брови. Неужели маэстро Чинелли про него вспомнил? Старик еще жив?

– Письмо прислали.