– Что скажешь? – Рудик развернулся к нему на все том же круглом металлическом табурете, сидя на котором осваивал первые гаммы страшно подумать сколько лет назад. – Через месяц в Москве пройдет декада мастеров искусств. От всех республик приезжают лучшие коллективы и исполнители. От нашей меня делегируют!

Марик с трудом скрыл изумление. Про декаду мастеров он что-то слышал краем уха еще до «опалы». И практически не сомневался, что его пригласят как самого прославленного уроженца Республики. Но потом все закрутилось-завертелось: Италия, злосчастные концерты, разборки и вот – ссылка. Нет, его никто не заставлял уезжать из Москвы, но что там делать без работы? Так что свое нынешнее пребывание в родном городе он иначе как ссылкой назвать не мог.

Ну хорошо, он отлучен от сцены. Но отправить на декаду Рудика с его козлетоном? Песни хорошие, спору нет. А голос? А манера держаться на публике? У Рудика появилась отвратительная привычка кривляться во время пения. Иначе Марик эту идиотскую, неестественную для друга улыбку и назвать не мог.

Но что Марату оставалось, кроме как пожелать другу удачи? А потом, вернувшись домой, сесть за инструмент, примостив на потертой крышке пианино чистые нотные листы и пару карандашей. Сильно повзрослевший, уже начавший находить у себя седые волосы Марик сидел за пианино, неторопливо подбирая мелодию и глядя в окно, в точности как тот талантливый мальчик, тридцать лет назад глядевший в это же окно на играющих в футбол ребят и мечтающий быстрее выучить урок и умчаться к ним. Теперь Марат никуда не спешил. Из кухни доносилось звяканье посуды, только у плиты возилась не бабушка, а Маша – осваивала секреты национальной кухни под чутким, хотя и незрячим руководством Гульнар-ханум. В большой комнате спорил с телевизором дед. Круг замкнулся. Возможно, поэтому звуки из инструмента Марик извлекал громкие, но невеселые.

– Трагично звучит, – заметила Маша, когда он вышел во двор перекурить. – Торжественно, но трагично. О чем ты пишешь?

Марик пожал плечами. Он никогда не мыслил такими категориями: «песня о дружбе», «песня о любви», «песня о родине». Он просто выражал свое настроение в музыке. А тему пусть потом поэты придумывают вместе со словами.

Но, постояв на крыльце с Машей, докурив сигарету и бросив окурок в железную банку из-под кофе, которая служила пепельницей, по легенде, еще отцу Марика, которого он никогда не видел, Марат вернулся в комнату и над верхней нотной строчкой приписал название будущей песни: «Время».

Со стихами проблем не возникло – в Москве осталось несколько знакомых поэтов, и первый же, кому Марат позвонил и наиграл по телефону новую мелодию, откликнулся с большим воодушевлением. И уже через неделю Марик разучивал с «Урузом» новую песню, которая всем в ансамбле пришлась по душе.

Жизнь снова обретала хоть какой-то смысл. Марат самозабвенно занимался ансамблем: днем репетировали, вечера Марик проводил за инструментом. Маша улетела на гастроли – ее-то от сцены никто не отлучал, и теперь они общались только по телефону. Рассказывала, где и какой концерт спела, и Марат хоть и поддерживал ее на словах, в душе только сильнее расстраивался.

А через две недели его вызвал к себе дядя Ренат.

– Марат Алиевич, а ты едешь в Москву на декаду мастеров искусств.

– Что? – Марат не поверил своим ушам. – Зачем?

– Как руководитель ансамбля. Мы делегируем твой ансамбль от Республики. С твоей песней «Время».

– Так Рудик же… То есть я хотел сказать, должны же были Рудольфа Семипалова отправлять.

– Семипалова? – удивился Ренат Ахмедович.